Возвращение

Мне нравятся нерациональные, необъяснимые состояния субъективной важности, которые совершенно невозможно передать языком. Я понимаю, что они для другого: эти состояния дают импульс, дают слова, но слова для другого. Я поступлю неправильно, рекурсивно: я использую эти слова для описания самого состояния, из любопытства или не знаю, просто так.

Я люблю засыпать в конце дня после бессонной ночи, в которой было скорее забытьё, чем сон — и под свет уходящего солнца, пробивающийся через шторы, под визги ребятни на площадке — уходить в сон, который всегда бывает тяжёлым и значимым, как налившиейся тяжестью дня веки. Я медленно проваливаюсь, но в начале почему-то всегда идёт расплата, плата вперёд Харону, что ненадолго отвезёт меня в таинственное царство. Это всегда одно и то же: я просыпаюсь в невыносимом ужасе осознания своей смертности, смертности всего — а оттого и тщетности всего. Это чувство всеобъемлющее, паническое и бессмысленное. Но всегда недолгое: и угасающее солнце, и радостные крики с улицы быстро сминают этот непонятный ужас, и я наконец-то отправляюсь на тот берег.

В детстве, в начале 90-х, помните наверное, по квартирам ходили «свидетели Иеговы» и разносили всякую чепуху навроде журнала «Сторожевая Башня» — я помню эту приятную на ощупь бумагу, этот запах, этот глубокий чёрный цвет букв — тогда это казалось весточкой из другого мира. И я помню, как там были рисунки, довольно глупые рисунки, про день, когда все мертвые встанут из могил и все близкие встретятся. И вот там эти еврейские лица и кудрявые головы, какие-то дети обнимают каких-то дедушек — рисунки в специфическом стиле и ярких тонах.

Я просыпаюсь, а уже темно. И мир в этот момент уже стал медленным, медленным как мой последний сон, и солнце уже не светит, и ребятня уже не кричит — только где-то шуршат машины, медленно и величественно едут безо всякой спешки и суеты. В тёмную комнату пробивается только оставленный в туалете свет. И состояние моё в этот момент наполнено той же величественностью, и каждая мысль значительна, и медленно угасающие остатки сна наполнены вселенским значением. Что мне снилось — какие-то тёмные коридоры, и знакомые люди, которые уже умерли, и воображаемые персонажи; мне часто сочиняется во сне музыка и складываются песни, которые помнишь только в эти долго тянущиеся мгновения после пробуждения. В этих секундах тот самый потерянный смысл и ответ на моё прошлое отчаяние. Непонятно почему, но я точно знаю, что этот забытый далёкий свет, пробивающийся через приоткрытую дверь, означает только одно: возвращение мёртвых, и вечный смысл, и вечную жизнь.