Архив метки: жизнь

Далёкая Америка

Я хотел бы родиться в Америке.

В США. В пригороде какого-нибудь крупного сити. Возможно, я даже хотел бы родиться в чёрном квартале и да, быть негром. А может, в одном из сотен тысяч коттеджиков за чертою города. Я был бы обычным американцем, не из тех, кого ненавидят русские, я бы впитал с детства ценности свободы и космополитизма. Я не был бы патриотом этой страны, не фанател бы от полосатости флага и победы демократии во всём мире. Я учил бы в школе английский. Да, английский — не представляю как бы я говорил и думал на этом ущербном, примитивном языке, то есть как он мог бы быть для меня родным? Но под чёрной кожей и за языковым барьером, это всё равно был бы я, настолько, насколько это возможно. Я так же думал бы обо всяком, и видел весь царящий вокруг идиотизм, в конце концов бы заинтересовался политикой, наверное, и разобличал масонский заговор, превративший эту прекрасную страну в их оружие возмездия и страха, мирных американцев — в мирового потребителя, ну а весь мир — в одного большого китайца, расторопного, улыбчивого и готового скинуть ещё несколько центов.

Конечно, я был бы сам собой, и наверное там, в оплоте толерантности, мои странности были бы чем-то куда более обыкновенным. Не будучи рядовым тупым америкосом, каких хватает везде, я находил бы и там себе подобных. Да, я уверен, что в толпе наигранных улыбок и стандартных английских оборотов, я нашёл бы настоящих людей. Мы не потерялись бы и там. Может быть, получив права на вождение как само собой разумеющееся, я колесил бы по этой огромной стране, поделённой на маленькие государства со своими законами, своими обычаями и своей отдельной красотой.

Самое главное, я жил бы в Америке — той самой, которую придумал себе, как только в нежном возрасте пролился поток ихних фильмов. С огромными небоскрёбами, с просторными офисами, где окна во весь рост, с рядами одинаковых аккуратных частных домов, с чёрными ребятами, играющими в уличный баскетбол с одной корзиной. С полосатыми горами и длинными каньонами, где когда-то бегали индейцы. С ровными чёрными дорогами, размеченными жёлтым…

Конечно, я не влился бы в эту большую жизнь, меня не взяли бы в эти просторные офисы с видом на весь город — я точно так же жил бы отстранённым наблюдателем, чёрной тенью в вязаной шапочке передвигался бы по ночным улицам в огнях, бродил бы по осеннему Централ Парку, смотрел бы на океан с длинных набережных, и Статуя Свободы была бы для меня какой-то обыденной тенью на фоне неба, что-то вроде статуи Ленина с большевиками на центральной площади Новосиба.

Michael Andrews — Whoever You Want Him To Be (Cypher OST)

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Смысл жизни

Жизнь, как губка. Самое важное, самый ствол существования — это наполненность этой губки смыслом. Все остальные сочинения о смысле жизни — они уже вторичные.

Иногда просыпаешься, и понимаешь, что это утро — счастливое. Во всём есть удивительный смысл, его очень много, и ты никогда его не разгадаешь, но чувствуешь в себе силы разгадывать его бесконечно, столько, сколько потребуется. И ты не боишься ни смерти, ни вечности бессмертия.

Жаль, что так бывает редко, и чем дальше — тем реже. Губка жизни суха, и я вообще без понятия, каким образом она наполняется.

The American Dollar — DEA

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Право на жизнь

Заметил за собой, что отказываю большинству людей в праве на жизнь.

Потому что жизнью, настоящей жизнью считаю нечто куда как более узкое, чем состояние, отличное от небытия.

Жизнь — это когда проснулся дома, в тепле, помылся тёплой водой (на худой конец разогрел холодную), покушал заботливо приготовленное (в крайнем разе — заварил роллтон), пошёл на работу (или не пошёл на работу, если выходной), неспеша до работы дошёл или доехал на редко когда полном и часто ходящем трамвае (почитал новости в инете, поиграл в игрушку), на работе поработал и почитал новости или баш, занялся чем-то для души. Вечером — пиво или игрушки, общение с приятными, в меру интеллигентными и добрыми людьми, возможно, реальное или виртуальное. Может быть, написать запись, может быть — помучать музыку. И залечь в тёплую и мягкую постельку.

Да, конечно, не всё в жизни так радужно. Ночевать иногда можно и не дома, и иногда не в таком уж тепле. Кровать может быть и не мягкой. Люди иногда могут быть не настолько приятны, и могут говорить всякие гадости. Да что там, иногда и электричество отключают, нет, вы можете себе это представить? Двадцать первый век на дворе, всё-таки!

В моей голове ещё могут поместиться где-то рядом и на равных чем-то похожие образы жизни. Но как можно жить совсем по-другому? Разве можно назвать это жизнью?

Разве живут люди в армии, в тюрьме, в палатках на Крайнем Севере? Разве живут бомжи на улице? Разве живут втроём в одной маленькой комнате? Разве живут в коммуналках-клоповниках? Разве живут алкоголики в вонючих квартирах? Разве живут наркоманы от дозы до дозы, от кражи до стражи? Разве живут в полуразрушенном Цхинвали? Разве живут без рук, без ног, в психиатрических клиниках, в инвалидных каталках? Разве живут две трети жизни за рулём большегруза, мотаясь между городами в вечном состоянии злого полусония?

Я отказываюсь называть это жизнью. Я отказываюсь называть людьми этих людей. Потому что я не понимаю, как — как? — так можно жить. Моя фантазия с лёгкостью представит меня королём Северных Эльфов в битве против злого Моргота, но она же пасует перед тем, чтобы представить меня жителем захолустной африканской деревни.

Я не могу примерить это на себя.

И мне не жалко этих людей, и не жалко эти жизни, потому что умереть — это ничем не хуже, чем жить вот так.

Большинство людей на земле живут как-то так. И у меня к ним только какое-то омерзение. Я не понимаю, как можно копаться в этом, как можно заниматься проблемами наркоманов — им бы просто сдохнуть, как можно заниматься проблемами инвалидов — они же не люди!

Да, говорит мне разум, тебя бы на месяц-другой…

Или вот случится с тобой, не дай боже…

Но тогда я стану другим, я перестану быть собой. Я даже не могу представить, что моё может остаться от меня в таком случае. Я просто не могу представить, какой смысл вообще будет во мне тогда. Да, я буду называть новую жизнь жизнью, я буду цепляться и за неё. Но что толку будет тогда от моей утончённой натуры, от моего стремления к писательству, к музыке — когда я окажусь в полном говне? Это будет просто бессмысленное существование.

Я знаю, что дворник нужен, потому что он метёт улицу.

Но я не могу представить, чтобы я подметал улицу.

То есть для меня подметать улицу — напрасная трата того, что я называю жизнью.

Да, случись что — сместятся, наверное, ценности. Но разве это будет хорошо? Неужели станут приятны те, кто оказался в похожей со мной ситуации? А ведь пожалуй так. И неприятен, омерзителен мне будет доморощенный блоггер, спящий на тёплой мягкой постели и отсиживающий мягкое место в душном офисе; ничего не знающий о жизни, ничего толком не умеющий, кроме как изливать через скоростное интернет-соединение всякий бред на свою богом забытую страничку; который, случись что, даже не знает, к кому обратиться, какие бумажки собрать, как с кем договориться, и как правильно подмазать; который перед нормальным мужиком своё место и мнение не отстоит, что уж тут говорить о всякой шушере, которые суть нормальные, несчастные люди… И ведь не они такие — жизнь такая!

Жизнь такая.

Медленнее

Я вдруг понял, что я живу медленнее.

В школе я не понимал предмет, потому что его слишком быстро объясняли.

Я, увы, так и не врубился в математику.

Мне трудно реагировать на быстротекущую ситуацию и вообще на внезапности разного рода.

Я довольно медленно соображаю, хотя результаты моего мышления, насколько я могу сравнить, от этого не страдают, просто ждать их надо дольше.

Мне почти тридцать, но мой восемнадцатилетний сосед куда деятельнее, собраннее, выносливее и практичнее меня.

Моё мышление куда инфантильнее, чем у моих сверстников, и психологический возраст куда меньше фактического.

Я очень быстро устаю.

Я упустил ритм жизни, и живу в собственном.

Лета мелькают: кажется, только справляли новый год — и вот, на носу следующий.

Я не спешу жить.

Я собираюсь жить очень, очень долго.

Малыш, не торопись жить и ты.

Всё время мира — наше.

we have all the time in the world
time enough for life to unfold
all the precious things
love has in store

we have all the love in the world
if that’s all we have
you will find
we need nothing more

every step of the way will find us
with the caress of the world far behind us

we have all the time in the world
just for love nothing more
nothing less
only love

Louis Armstrong — We Have All the Time in the World

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Живёшь только дважды

У какого человека нет мечты о заветном крае, в котором он бы хотел быть, и заветном образе, в котором бы он хотел себя видеть?

Неважно, насколько исполнимо то, что человек видит, и каковы его трезвые шансы овеществить свою мечту — это не вопрос трезвости, это какая-то совершенно другая категория, не разумная, и даже не чувственная, а как будто другая жизнь. Живёшь две жизни: одну видимую, ощущаемую, оцениваемую, как шоссе серого асфальта, по которому несёшься от рождества к неизбежному финалу; и другую жизнь, которая живая, яркая, кипит внутри, освещает, греет, зовёт.

Окружающий мир балует красками, и, поискав, можно найти много примеров объективной красоты: серебристое зеркало озёр и луж, сурово скукоженные пальцы деревьев, клубящиеся тучи, пахнущие дождём, головокружительные запахи позднего мая, цвет яблони, черёмуховый цвет, контрастно играющий на зелёном цвет сирени. Разнообразные оттенки пасмурного неба: и серые, и сизые, и угрюмо-синие, и красноватые, и горяще-оранжевые; наконец, дождь: то грустно-плачущий, то льющий воду, то вдруг распирающий озонной чистотой, то колющий вспышками молний.

Это очень красиво; но то, что снится, то, что видится, то, каким помнится, каким представляется — оно гораздо, на порядки красивее. Субъективная красота скрывается за сухой коркой видимости, как за невзрачной оксидной плёнкой скрывается блестящий металл: только колупни, надрежь, просверлись внутрь.

Я понимаю так, что не только человек, но вся природа живёт двумя жизнями, это не есть субъективное ощущение, свойство мозга, это — устройство мира, какое-то другое измерение его. За коркой очевидности есть что-то другое, что не возьмёт фотоаппарат, но зато глаз может увидеть; и чем чутче глаз — тем более он это видит.

Человек смертен. Когда он, окоченев, превратится в такую же корку, внутреннесть его углубится за грань поверхности видимости, прикоснётся к внутренним, неочевидным слоям, уйдёт туда, жить в других измерениях мира, в других формах красоты.

Две жизни, два мира: временная оксидная плёнка на поверхности — и нетлеющая глубь. Так, одним из самых важных качеств человека мне кажется способность отличать важное и переходящее.

Другое важное качество — способность сочетать, жить в двух мирах одновременно, не теряя из виду ни один: две жизни, две красоты.

кадр из фильма «Cypher»

you only live twice or so it seems:
one life for yourself and one for your dreams
you drift through the years and life seems tame
till one dream appears and love is its name.

and love is a stranger who’ll beckon you on
don’t think of the danger or the stranger is gone

this dream is for you, so pay the price:
make one dream come true, you only live twice

Nancy Sinatra — You Only Live Twice (James Bond OST, 1967)

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Апофеоз

Забросил я что-то страничку совсем…

Бывает, есть настроение писать просто так, а бывает — чётко проступает вся нелепость этой игры с самим собой и немногочисленными случайно забредшими.

Весна окончательно свела с ума. И вот кажется, будто и живу просто так, ни для чего, и всё мерзко как-то, и совсем уж в сибаритстве погряз. Вот бросил пить. Больше не буду. А хамскую натуру куда денешь? Да был бы и хам, а любящий искренно человека, может я этому человеку и милее был бы. А так ведь — что на витрине, то и в магазине. Раньше казалось, что я цельный человек — а сейчас понимаю, что раздельный, как и все: вот он я, настоящий и хороший, а вот — все привычки дурные, шевелящаяся куча, тоже очень хотящая быть мною.

И подкрадывается страшная мысль… А что, если я и правда, такой как все? Ведь нет ничего страшнее! Понимаешь, Читатель, ведь в жизни каждого есть те несколько прелестей, которые и делают житиё жизнью, а не существованием вида. Для меня моя приципиальная непохожесть и отдалённость от рода человеческого — это именно та ключевая шестерёнка, без которой жить было бы невозможно. Но что, если я просто обычный лентяй, мелкий, ограниченный человек? Что, если видя свою отсталость по сравнению с другими, вместо того, чтобы развиваться, я с самого детства внушил себе, что я не отсталый — а ровно наоборот? Может быть, я простая посредственность, обыватель уровня ниже плинтуса, который нихрена не умеет по жизни, ничего по жизни не смыслит, живёт покуда удача хранит в своём мирке, а благодаря характеру своему дикому никого к себе не подпускает — и вот, называет себя из-за этого существом высшего порядка? Дорогой Читатель! А ведь пожалуй так оно может быть на самом деле!

Естественно, я не могу допустить такую мысль всерьёз — ведь тогда всё, на чём основана моя жизнь, просто рухнет. Я такой, потому что я понимаю, что я пришёл вразумить недалёких людишек. Я такой, потому что я носитель особой космической энергии, я делаю музыку, я пишу, бывает, очень неплохие тексты! И это всё получается только потому, что я такой вот, против всего и всех, непонятный многими, но ценимый редкими.

Но это ж просто смешно, Читатель! Покажите мне человека, который скажет всё это всерьёз — и я буду первый, кто обсмеёт его и отправит жить да ума-разума набираться. Потому что я сам считаю, что так жить нельзя, и мысли такие — гибельные и недопустимые. Для всех, кроме меня. Так чем я исключителен? Смотри выше! Я исключителен тем, что я исключителен. Круг замкнулся. Я не могу допустить размыкания круга и течения мысли в опасную для меня сторону — в сторону саморазрушения. Лучше пиво, лучше пусть обсмеивают и бьют — это разрушение меня не так страшно, потому что остаётся основа. Но убей это — останется-то что? Ведь весь я и есть в этом.

Я так чувствую себя, а чувствам я доверяю поболее, чем разумным раскладам. Была бы у меня точка опоры — может и взялся бы себя переделывать. Ведь что такое суровость? Это суровость по отношению к себе. Если ты с собой не суров — то ты хам, и не более того.

Я так хотел остатся наедине с собой, и вот — остался. Жалкий человечишка! Так это же жизни всей не хватит, чтобы себя достать из этой ямы, если всё это правда! Как младенец учится ходить — учиться делать простые дела, вставать вовремя, зарядку, готовить хотя бы яичницу, разговаривать с людьми, и в то же время — не обращать на них внимания, снова учиться быть собой, по-другому. Учиться этикету и вежливости, учиться терпимости, забросить на самую дальнюю полку желание учительствовать и наставлять, неугасимый пыл исправлять всё на свете. Где-то брать силы, чтобы снова и снова, через неудачи, через недобрые взгляды, через чьи-то мнения, через чьи-то наставления — делать по-своему, быть человеком.

И что страшно — нет примера. Только отдельные качества в отдельных людях. Люди ужасны! Читатель, люди — ужасны! Как же можно терпеть всю эту грязь, не подчиняясь ей? Как можно идти по-своему, когда среди отдельных лучших находок у людей в целом принято делать гадко? Находить общий язык со всеми хамами, гордецами и язвословами, с их нелепыми желаниями унизить или, как самое утончённое унижение — поучить жить. Как же можно терпеть, что жалкие людишки будут унижать посланника неба… Ой, блин, чего эт я?… Ведь нет, я худший из обывателей. Может, про это постоянно помнить? Я худший, я недостойнейший, держать это в уме, внушить себе это, как я внушал обратное.

Что же до весенних обострений… Девушек нормальных НЕТ. Я не помню ни одной. Девушки ничем не лучше прочих людишек, они горды и эгоистичны, и я по правде не знаю даже, что с ними делать. А правда, ведь мне никто не нужен. Мне очень хорошо с самим собою, смиренным служителем прекрасного. То есть правда — зачем? Чтобы в кино ходить, или красотою любоваться? Увольте, красоту они не поймут, не разделят моего понимания и восхищения; ну вот кино разве что. Конечно, для секса, как принято называть физиологические интимные отношения. Ну да, вот для этого — надо. Тут один не проживёшь, с ума сойдёшь — с моим-то хотением. А чего мне ещё хотеть? И уж тем более, что могу дать? Ну, общение. Пообщаться они со мной страсть как любят. Поначалу. А потом — суп с котом. Особенно как дело доходит до того немногого, что нужно мне. Тут Элвин сразу из «благородного скакуна» низвергается до «зверушки». Нет, ничего мне не надо. И не против давать, что хотят — но это как голодному пооблизываться. Какое уж тут общение. Оптимальный вариант — проститутка, конечно. Наиболее острословые из женского пола предлагали мне прямо не пудрить им мозг и идти к проституткам. Я думаю, они правы, но слишком мерзко мне этим воспользоваться, хотя и можно было бы раз в пару месяцев.

Да, случаются встречи изредка, выпадающие из правил. Не потому, что хотел с кем-то познакомиться или совершить «секс», а просто потому что судьбою уж так вышло. Встречи ни для чего, без смысла, без повода. Не потому, что я хотел девушку, и не потому что она искала себе мужа или дурачка поразвлечься. Это чувствуется: дыхание Судьбы. Активно чего-то искать — бесполезно. Именно потому, что для того, чтобы что-то искать, надо знать, что и зачем ты хочешь найти. А я не хочу ничего, и искать мне некого. Знакомиться с целью совокупления и прочего в этом роде — я так не могу, стыдно мне.

И обидно, что иногда они сами путают одно с другим. А стоящих девушек не встречал. Искать некого. Просто складывется иногда. Или нет.

Вот так на улице вдруг похолодало, весь мир вдруг приглушился, и я остался сам с собой, в той тишине, которую искал и которую хотел. Верхи не могут, низы не хотят. И низы не знают, чего они хотят, и верхи не ведают, чего они могут.

Всё как у людей

— Кто же ходит за мёдом с воздушными шариками?
— Я хожу.

Почему я живу так трудно, а другие просто?

Вернее, не так, конечно…

Почему у меня такие непохожие трудности?

Мне совершенно неблизки, хотя и в общем понятны, трудности других людей. Я мало сталкиваюсь с теми глобальными проблемами, с которыми сталкиваются другие. Отчасти, из-за того, что у меня совершенно своеобразные стремления, похожие на стремления других людей лишь в общем виде, но не вектором. Отчасти, потому что вот.

Почему я живу так по-другому, и хотел бы, а не получается жить как все?

Может, я горд?

О, да, я конечно горд. Без вопросов. Но не настолько, чтобы планомерно бить себя молотком по пальцам и убеждать окружающих, что это мой передовой метод забивания гвоздей.

У меня с самого детства стойкое ощущение своей необычности и, чего уж там таить, богоизбранности. В таком самом прямом, непосредственном смысле: то есть Бог для чего-то меня выбрал. Интересно бы знать… мдя. И вот теперь, в последние несколько лет, у меня ощущение, что я как будто специально отклонился от своей необычной миссии немножко в сторону — поучиться, как быть обычным человеком.

Нет, в самом деле, это стало моей навязчивой идеей на протяжении последних лет — попытаться стать обычным. Понять, как это: жить как все. То есть ну ведь не может быть, чтобы все жили глупо, а я тут один такой умный. Даже не в этом дело: а почему мне собственно вообще не наплевать, как там кто живёт? Почему мне вообще это интересно: попробовать, как все. И не просто вот попробовать из любопытства, нет, меня совесть мучает, такая простая человеческая совесть, ну как же это я живу, а другим от этого плохо? Будет ли другим хорошо, если я буду жить как все и насколько будет другим от этого хорошо?

Надо по справедливости заметить, что моя забота о людях двояковыпуклая. С одной стороны, мне невыносимо думать, что я своей жизнедеятельностью омрачаю чьё-то существование; точно так же мне совершенно непонятно, каково может быть предназначение скромных плодов моей жизни, как не людям. Я не могу делать что-то просто так, то, что никто не увидит и не одобрит. Мне понятна заповедь молиться в уединении, как раз интимное я не могу вынести на люди, да и не хочу; но всё, что чуть реальнее интимного — то я, напротив, стремлюсь принести к общественному одобрению. Пусть хоть один человек, но скажет по поводу любого моего дела, даже самого незначительного: да, ты, Элвин, это сделал правильно и хорошо. Тогда дело сделано не зря. Соответственно, дело, получившее критики значительно больше, чем одобрения — оно никчёмное, и никакое внутреннее чувство правильности тут не поможет. Что уж говорить о тех делах, которые вообще никем не замечены — они вообще не считаются мною завершёнными. Завершённое дело — это дело публичное, увиденное хотя бы одним человеком и получившее оценку хотя бы в выраженни лица, хотя бы в том, что он понял, какую именно пользу он лично от элвиновского деяния получил.

Но это одна сторона выпуклости. С другой же стороны, я совершенно невыносим в непосредственном общении, невыносим настолько, что мне самому от себя тошно. Что уж говорить о несчастных близких и родных Элвину людях. На каждое слово Элвин выскажет в ответ десять, никого не оставит неосчастливленным своей критикой, а если что-то идёт очень не по-элвиновски, то Элвин либо удаляется из мест, где всё не по-его, либо переделывает это место под себя — в любом случае, комментарии будут жёсткими и, что самое обидное, обобщающими. Оно и понятно: Элвин же богоизбранный, соответственно, устами его говорит сам Бог, никак не меньше.

Вот пишу, и самому радостно и лестно, что я такой, и ситуации даже вспоминаю с удовольствием. А уж как представлю тебя, читатель, и как ты всё это читаешь — так и вовсе день не кажется прошедшим напрасно.

Так вот, у меня такое ощущение, что ради окультуривания второй части выпуклости, первая её часть и заставила меня немного отклониться от курса своеобразности. Потому что, пожалуй, любить людей конкретно, любить их настолько, чтобы смирять свои святые порывы ради них — это совершенно неотъемлимая часть жизни для людей вообще, как я и живу и как иначе не умею.

Однако ж, у ситуации намечается и другой любопытный выход. Может быть, вообще впуклиться в обе стороны? Чёрт с ними, с людьми вообще. То есть вместо того, чтобы учиться любить людей — лучше просто научиться жить без них? Ведь мне бы этого хотелось. Это мощная грань свободы: избавиться от этой громоздкой привязанности, подгонки своего труда под человека. Этой погони за похвалой в ущерб продукту…

И вот что, я ведь редко остаюсь с самим собой. Я перестал себя слышать и разговаривать с собой. Как узнать меру своей жизни, если остался только хор чужих голосов в голове — а того единственного не слышно?

Бываю часто и в тишине, и в уединении, но суета в голове, шумы и голоса мешают встрече с самим собою. Мне кажется, что какая-то хитрая моя часть упорно работает над тем, чтобы я просто жил, и ни в коем случае не разговаривал с собой.

Я думаю, что каким бы путём не идти: к общечеловеческим ценностям или к своим собственным — в любом разе мне нужен Отпуск. С большой буквы. Что-то, что встряхнуло бы меня, нечто необычное и резкое.

Вот над этим надо подумать, но так дальше нельзя, в этом самообмане, очень тонком и незаметном — но самом трудноизлечимом. Что-то надо делать…

Я

Интересное и вдохновляющее переживание — ощущение непричастности меня.

Это похоже больше всего на тот момент, когда, будучи полностью поглощённым каким-либо делом, ты отвлекаешься и возвращаешь внимание от одной-единственной детали, которой был увлечён, во весь остальной мир. Как бы выныривашь из медитации, в которой сама деталь, сам объект, которым ты был увлечён казался не только всем миром — он казался тобой. Ты замечал за собой такое состояние, читатель? Ты смотришь телевизор, и вся комната вокруг исчезает — ты оказываешься внутри экрана. Стоит отвлечься — иллюзия пропадает. Или ты занят какой-то вещью, работаешь над чем-то — ты весь там.

То же самое — когда вдруг начинаешь испытывать это чувство к тому, что ты и окружающие подразумевают под тобой. Ты смотришь на свои фотографии — и понимаешь, что этого человека зовут «это я», но ты не чувствуешь «этого я» собою. Он как бы нечто очень важное, самое дорогое и интересное, но он не ты. Я читаю то, что писал кому-то, и живо слежу, и на какой-то момент сливаюсь с написанным, становясь тем собою, который это писал. Но, отвлекаясь, смотря в общем, я понимаю, что это не я писал, это писал «этот я». Не «он», а именно «я», но не я, который это сейчас думает.

Главное отличие настоящего меня от «этого я» в том, что меня нельзя наблюдать. Это очень важный момент. Меня нельзя наблюдать, обо мне нельзя ничего подумать, и меня нельзя никак описать. У меня нет атрибутов, вот в чём дело. У моего персонажа, с которым я отождествляюсь постольку, поскольку к нему приковано моё внимание — есть, и очень даже есть и свойства, и приметы, и характер, и привычки; но у меня — нет, я просто наблюдаю и думаю.

Второй важный момент в том, что по желанию ты не можешь оторваться от себя. Ты не можешь почувствовать свою непричастность к персонажу. Нет, ты живёшь им. Болеешь им. Чувствуешь им. Ты — это тот ты со всей этой психологией, жизнью и её ситуациями. Но если ты сможешь почувствовать, что ты — нечто отдельное, и чувствовать это по желанию, относиться к себе так, как относишься к любимому, важному делу или продукту — то это ступенька. Важная ступенька.

Пока — это только временные ощущения. Правда, появляющиеся в последнее время с заметным постоянством.

Странно, что я — это просто я. А не то, что под этим подразумевается.

Странно думать, зачем я живу. Мой смысл и есть в той жизни, в любопытстве, которое я испытываю, меняя своего персонажа и живя им. Очень понятно становится учение о том, что душа спускается в проявленный мир из любопытства, потому что ей скучно. Она набирается ощущений и возвращается в мир чистой мысли и чистого желания.

Это как раз то, что я ощущаю.

Я — это непрерывность сознания. Меня нельзя уничтожить, но на самом деле я куда более смертный, чем мой персонаж. Я умираю каждую ночь, ведь засыпая, я теряю нить сознания. А это значит, что каждое утро рождается новый я, который помнит воспоминания и чувства себя-вчерашнего. Поэтому так страшно засыпать.

Но пока я жив — я сам господь бог, они смеются надо мной — но это не я, они жалеют меня — но это лишь персонаж, который они хотят видеть, они переделывают меня — но они не смогут меня достать, я вне пределов их досягаемости. Я неизменен, и я всегда остаюсь самим собой. Это очень важный третий момент. Я — это всегда я, каким бы я ни был, каким бы не казался себе или другим, как бы ни жил, и какие бы поступки ни совершал — это всё видимость, и пустая трата времени за эту видимость переживать сверх того, что необходимо для обычного существования моего персонажа.

И момент четвёртый, вытекающий из предыдущего. Мой персонаж завязан сложными правилами игры, он зависим и обусловлен — я же свободен, совершенно и абсолютно. Он связан мнениями и чувствами людей — мои чувства к другим совершенны и нерушимы, что бы я ни делал — в мире свободной мысли никто не сможет никому повредить. Его свобода относительна, его карма сложна и запутана — моя карма так же легка, как и моя мысль. У меня нет атрибутов, только любопытство, продукты жизнедеятельности и неугасимое желание жить.

Род Каина

Сегодня по дороге на работу подумал о том, как по-особенному я отношусь к людям.

Мне отчего-то кажется, то такое отношение свойственно не всем.

При виде человека, моё «я», мой здравый рассудок куда-то пропадает, и включается какая-то живущая своей жизнью моя часть. Я не могу смотреть на человека, просто как на любой другой предмет: я отчётливо ощущаю, что живое существо — живое, будь то даже кошка или голубь — тем более человек. Вещь — не живая, я чувствую себя вполне собой, способным к здравому размышлению, соврешенно спокойным рядом с неодушевлённым предметом. Но с живым существом я чувствую себя крайне беспокойно, нервозно.

Есть у меня в целом особенность очень быстро подчиняться чужой воле, выполнять просьбы не задумываясь, и, что хуже, не задумываясь давать обещания, которые трудно выполнить. Чужой образ мысли, если не отталкивает совершенно сразу, очень быстро становится мне приятным, я начинаю соглашаться с ним. Общаясь с человеком, я не остаюсь собой, но как раз быстро перенимаю способ общения, форму, используемые слова, лексикон. Я как бы сам становлюсь тем человеком, с которым общаюсь.

Но есть и другой момент. По прошествии небольшого времени, может быть, пяти минут, когда первый шок проходит, и немного удаётся собраться с мыслями и хотя бы понять, что я вообще говорю, и что происходит, мгновенно включается какая-то интересная защитная система. По-другому не назовёшь — защитная система. И я начинаю собеседнику противоречить. Причём, надо заметить система эта тоже почти бессознательная, сознание не успевает продумать каждую фразу, создать какую-то стратегию. Нет. Включается противоречие, несогласие, и тут же та фишка, которую я в себе называю «хвост скорпиона»: некие фразы, злостные и циничные по сути, которые иногда больно шпарят по всяким уязвимым точкам человека. Точки эти мной определяются довольно быстро — есть такая у меня способность. И речь — автоматически! — становится такой, чтобы уязвить собеседника. Как бы превентивный удар: погоди-погоди, мил человек, я с тобой НЕ согласен, и могу сделать больно, сам-то ты кто будешь, чтобы мне всякое говорить?

Это срабатывает почти всегда. То есть не важно, зла мне желает человек или добра, прохожий это, пьяница, госслужащий, вахтёр, продавец, парикмахер, наёмный работник, местный гопник, свидетель иегов, знакомый знакомых, просто старый знакомый. То же самое происходит в компаниях, только со своими отличиями, ведь там несколько человек.

Я нарочно подчёркиваю, что это происходит с людьми незнакомыми или с теми, с кем редко общаюсь. С кругом людей, которых я вижу постоянно, это происходит в меньшей мере, то есть контроль сознанием ситуации больше. С людьми, которых я знаю не первый год и вижу регулярно — такого автоматического общения почти не происходит. Вернее, оно какого-то общего плана. Я уже знаю, как себя с этим человеком вести, и так далее — и веду себя обычно, со скидкой на особенности его личности. Ну, такое поведение обычно, я думаю, для большинства людей, это один из пунктов правил сосуществования.

Что тут первично: избегаю я людей потому что так устроен или устроен так, потому что их избегаю? Оно взаимосвязано, одно рождает другое, но, если подумать, то скорее всего первично избегание. То есть, в детстве я мало общался с разными (читай — незнакомыми) людьми, и у меня не накаталась обычная мозоль, прослойка для общения. Та мембрана, которая позволяет оставаться собой, в рассудке, при встрече с людьми и вообще живыми существами. Со всем, что имеет волю и живую ауру.

Естественно, я избегаю общения с людьми, потому что мне совершенно неинтересно находиться в беспомощном состоянии, не в себе, под чьим-то влиянием.

Противодействовать этому очень трудно. Конечно, чем больше живу, тем больше рассудок включается, я могу уже как-то контролировать слова, эмоции, вплоть до самых сложных вещей: интонаций, мимики, жестов — это всё труднее контролировать, чем именно слова. Но до хотя бы среднечеловеческого состояния мне очень далеко. То есть просто более здравый подход к жизни тут помогает, но думается что нужны специальные меры.

И вот как раз сёдня с утра я и придумал. Есть такое состояние, то ли обиды, то ли злости, но не самой — а как бы следствие этого, когда ты чувствуешь себя словно оглушённым. Но при этом пребываешь в полном сознании, мысли текут нормально, ты контролируешь себя, но между тобой и миром возникает какая-то подушка, отстранённость. Эту отстранённость, то самое «наблюдение ситуации со стороны», которое встречается во многих психологических-йоговских практиках, эту подушку можно создать специальными усилиями, нарочно. Но сложно. Я пробовал сегодня. Но идёшь по улице, а кругом — люди. Не говорят с тобой, даже не смотрят в общем, но всё равно ты их чувствуешь, ты в небольшой панике. А если смотрят, или, тем более — заговаривают с тобой — то всё, подушку сохранить невозможно.

Надо тренироваться в этом направлении.

Всё это снова похоже на концепцию фруктового сада: когда ты растишь свой сад, а часть плодов отдаёшь кому-то. Но часть оставляешь, чтобы снова садить деревья, чтобы сад рос дальше. Если раздашь всё — то сад погибнет. Или кажется, что так.

Вопреки этой позиции — другая. Фильм «Рассекая волны». Неразумное, бессознательное служение. Обострённое чувство людей, чужой беды, чужого состояния. То, что очень похоже, на то, как я реагирую на людей.

Истина, конечно, посередине. И не жизнь для себя, за толстой стеной от всего мира, ты сам по себе, ты всегда остаёшься сам собой — недостижимое для меня и потому желанное состояние. Но и не полное растворение в людях, потеря своего «я» среди миллионов чужих.

Второй способ неприемлим, это удел отдельных эмоциональных граждан, но первый способ, так сильно повсюду агитируемый, когда ты волк среди тайги, Каин в стране Скитальцев — он тоже не то. Потому что, можно потратить жизнь на своё собственное развитие, и посильную помощь другим (а не об этом ли я сам недавно писал?), можно плюнуть на тех, кого оставил лишь временной помощью твоему великому духовному развитию; но когда Бог призовёт тебя и спросит:

— А где брат твой?

Что ответишь?

И я не знаю:

— Разве я сторож брату своему?..

Long is the path which leads to the light
And you march alone…

Samael — Tribes of Cain

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.