Архив метки: сны

Далёкая Америка

Я хотел бы родиться в Америке.

В США. В пригороде какого-нибудь крупного сити. Возможно, я даже хотел бы родиться в чёрном квартале и да, быть негром. А может, в одном из сотен тысяч коттеджиков за чертою города. Я был бы обычным американцем, не из тех, кого ненавидят русские, я бы впитал с детства ценности свободы и космополитизма. Я не был бы патриотом этой страны, не фанател бы от полосатости флага и победы демократии во всём мире. Я учил бы в школе английский. Да, английский — не представляю как бы я говорил и думал на этом ущербном, примитивном языке, то есть как он мог бы быть для меня родным? Но под чёрной кожей и за языковым барьером, это всё равно был бы я, настолько, насколько это возможно. Я так же думал бы обо всяком, и видел весь царящий вокруг идиотизм, в конце концов бы заинтересовался политикой, наверное, и разобличал масонский заговор, превративший эту прекрасную страну в их оружие возмездия и страха, мирных американцев — в мирового потребителя, ну а весь мир — в одного большого китайца, расторопного, улыбчивого и готового скинуть ещё несколько центов.

Конечно, я был бы сам собой, и наверное там, в оплоте толерантности, мои странности были бы чем-то куда более обыкновенным. Не будучи рядовым тупым америкосом, каких хватает везде, я находил бы и там себе подобных. Да, я уверен, что в толпе наигранных улыбок и стандартных английских оборотов, я нашёл бы настоящих людей. Мы не потерялись бы и там. Может быть, получив права на вождение как само собой разумеющееся, я колесил бы по этой огромной стране, поделённой на маленькие государства со своими законами, своими обычаями и своей отдельной красотой.

Самое главное, я жил бы в Америке — той самой, которую придумал себе, как только в нежном возрасте пролился поток ихних фильмов. С огромными небоскрёбами, с просторными офисами, где окна во весь рост, с рядами одинаковых аккуратных частных домов, с чёрными ребятами, играющими в уличный баскетбол с одной корзиной. С полосатыми горами и длинными каньонами, где когда-то бегали индейцы. С ровными чёрными дорогами, размеченными жёлтым…

Конечно, я не влился бы в эту большую жизнь, меня не взяли бы в эти просторные офисы с видом на весь город — я точно так же жил бы отстранённым наблюдателем, чёрной тенью в вязаной шапочке передвигался бы по ночным улицам в огнях, бродил бы по осеннему Централ Парку, смотрел бы на океан с длинных набережных, и Статуя Свободы была бы для меня какой-то обыденной тенью на фоне неба, что-то вроде статуи Ленина с большевиками на центральной площади Новосиба.

Michael Andrews — Whoever You Want Him To Be (Cypher OST)

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Эротика

Суббота, шесть утра.

Темнота, за окном дождь. Я не знаю, почему мне не спится. Ведь хорошо, и сердце успокоилось рядом с тобой, и за тёплыми окнами почти совсем не слышно шуршания. Почти — почти полная тишина. И ты дышишь тихо-тихо, прижавшись щекой к подушке, плотно сомкнув красивые ресницы. Контуры в полумраке желтовато-серы, почти неузнаваемы. Твои маленькие, мягкие пальцы воском растеклись по наволочке. И ты не похожа сама на себя, и, наверное, я не похож, если бы кто-нибудь мог меня увидеть.

Но никого, кроме нас, тут нет.

Никого, кроме тебя, меня и детства.

Моё детство прячется где-то здесь, затаившись в тенях. В пыли под столом, в щели за батареей, в углу, за отошедшими обоями. Оно ещё боится меня, сонного и злого, и сонливость почти прошла, а злоба ещё долго-долго будет длится.

И только твоё детство не прячется, ведь ему здесь некого боятся. Оно кружится вокруг тебя, оно спит с нами под одеялом, оно любопытно выглядывает из-за подушки. Оно только что попало в мир, где всё странно и ново. Оно так стремится сюда, откуда моё детство хочет бежать; твоё тащит тебя сюда за шкирку, заинтересованное, к своей гибели, моё же тащит меня обратно.

Где-то они встретятся, по дороге, в предрассветном сумраке, в тёплой комнате, где дождь пульсирует за тройным стеклопакетом. И оба останутся живы, придя к соглашению.

В субботу, в шесть утра.

Короткий сон

Сегодня мне приснился яркий, но короткий сон. Вернее, даже не так, снилось много чего, но один момент был отличительно яркий, полный какого-то такого внеземного блаженства, которое бывает, пожалуй, только во сне.

Снилось, что вышел на набережную, я вроде так понял, что на нашу, но того берега не было видно — там море, да и этот берег был непохожим: низкий, белые плиты, плавно уходящие под воду. А небо — пасмурное, или, в конце показалось, что с прорехами, которые бывают, когда вдруг среди пасмурных туч внезапно и контрастно выглянет солнечный луч. И спокойная, зелёная вода.

Играла музыка, я имею в виду — в голове, как будто я сам же её на ходу и придумывал, музыка такая прекрасная-прекрасная, какую просто так не придумаешь, в голове она просто так не заиграет, а уж чтобы написать её — так и вовсе невозможно. Она простая такая в общем… Я её не могу точно вспомнить, но может быть, ещё вспомню — очень бы хотелось.

Это всё длилось очень недолго: пасмуреная набережная, белые плиты, плавно уходящие под воду, совершенно чудесная и торжественная музыка в голове. Может, с полминуты, во сне не поймёшь.

День сегодня началася прекрасно.

Князь Страха

Начало и конец, всё начинается для того, чтобы кончиться.

Ваньку снился чёрный квадрат в темноте. Бархатно-чёрный квадрат в глубине Космоса, лишённого звёзд. Таким он был до зарождения, таким будет после. Невообразимо представить эту бесконечность высоты, ширины, расстояния и времени; невозможно было понять размеры чёрного квадрата: то он казался величиной с ладонь, то замещал собой всё сущее.

Сущее было липким и холодным, как пот.

Чёрный квадрат медленно сменился белой пустотой, брызнувшей сквозь попытку разлепить веки. Из небытия всплыли белые квадраты из пенопласта, на которые был разбит равнодушный потолок.

В ушах застыл неприятный звук, как будто остановленный во мгновении звук железа, скворчащего по стеклу. И весь мир был застывшим внутри вязкого, застекленевшего воздуха. Ванёк попробовал дышать — и не смог, жидкое стекло не затекало в лёгкие. Остановилось время и оставновило оно все звуки в жуткой, первозданной тишине, и только застывшая нота стекла звенела где-то на пределе слышимости.

Ванёк не мог даже дрожать, всё это уже было где-то, было на что-то похоже, но он не мог вспомнить, на что. Страшно не было, этот страх не был из тех земных категорий, он был первобытным, как тот миг, в котором застыло всё бытиё, он был не страшным, но самой сущностью Страха. Беспомощной секундой, которая подавила само время и движения — сопротивляться ей было невозможно. Ванёк всё же начал понимать, что будет дальше, он хотел сбросить одеяло, но оно скрутило Ванька тугим узлом, а руки, размякшие в дребезжащей немощности, не могли сделать ни одного движения. И то, что предчувствовалось, произошло.

Голос, повторявший на памяти Ванька только одну неразборчивую фразу в моменты слабости, Голос этот внятно проник в самый центр сознания. Он говорил не словами, хотя Ванёк отчётливо слышал звуки. Это был не язык речи, Голос лишь давал понять себя.

— Вот мы и здесь, куда ты так стремился. Что теперь?

Убежать! Убежать, только бы не здесь! Но даже глаза не слушались Ванька и упорно смотрели вверх, где сквозь штампованный узор пенопласта проступили другие, чужие черты. Круглое, бесстрастное лицо и два близко сидящих глаза. Ванёк видел, но в то же время не мог ничего разглядеть.

— Ты видишь, всё кончено. Что может быть больше?

Ванёк снова попытался представить то, о чём думал все прошедшие дни, но весь путь представился ему унылой безжизненностью. Все начинания приходили к бесполезности, все устремления были одной нелепой бессмысленностью, все чаяния приводили сюда, к одной большой цели — которой нет. А потом? Жизнь, нелепая, как сама смерть, просто дни существования. Смерть. Пустота? А потом? Голос и и говорил, и молчал, но Ванёк всё видел сам: холодные небеса, неприветливых крылатых существ, неприязненно взирающих куда-то мимо из-под высоких воротников толстых шуб, туманную, постылую даль, где витают такие же дикие, обезумевшие, неприкаянные. Там его никто не ждал, там он никому не был нужен, там никто никому не нужен.

— А где твой бог? Где он теперь?

Ванёк силился представить, но не смог. Не было никакого намёка на что-то ещё кроме скрипучей тишины и двух немигающих глаз напротив. Ванёк вызывал в памяти самое светлое: лицо Учителя, но и оно вдруг стало далёкой, блеклой картинкой, просто листком бумаги.

— Никто не поможет тебе теперь. А знаешь, почему?

Ванёк знал. Он хотел шепнуть: «не надо, не продолжай!», но Голос вещал:

— Всё это время, все два десятка лет я был с тобой. Я говорил с тобой, но разве ты слушал! Я показывал как мог, я вводил тебя во все тяжкие, только чтобы ты понял! Ведь мир чёток и жёсток, прост и давно изучен, у него есть свод несложных правил, грубых — да, но работающих. Справедливость! Это только то, что кажется. Доброта! Это просто поступки. Но нет, ты забивал себе голову фантазиями, ты упорно не хотел принять самую очевидность, ты видел только то, что желал видеть. В какую чушь ты верил, и всегда было тебе, что возразить. Ты почти приходил к пониманию — и снова убегал, снова находил оправдание, только чтобы не смотреть в глаза разуму. Очнись теперь! Нечем теперь крыть! Узри, что нет ничего, кроме этой жизни, нет богов и учителей, нет никаких миров — всё фантазии. Просто фантазии. Зачем боролся со мной, думая одержать победу? Пойми же, меня нельзя победить. Потому что есть только я.

Ванёк пытался соображать, но этого ему просто не хотелось. Всё, чего бы он желал — не умереть нет, только не к бездушным ангелам! — но потухнуть, просто выключиться, как лампочка. Перестать быть. И всё же он возразил:

— А ты… Разве сам ты реален?

— Нет, — последовал незамедлительный ответ, — Я лишь воображение твоих нервных клеток. Ты сам говоришь с собой. Но это не важно. Важно, что ты понимаешь. Я — это ты, настоящий ты. Я — это то, что реально.

Нет, нет, думал Ванёк, ведь есть же что-то… Хоть что-то…

— Ты всё не желал переделываться под мир. Ты горд — горд, как я сам, — продолжал Голос, и снова в нём не было не единой эмоции, — И всё искал что-то непонятное, как будто кнопку, которую стоит найти только и надавить — и вдруг тотчас мир станет таким, каким ты его хочешь видеть. Вот, взгляни. Ты нашёл её. Это то, что ты искал?

Ванёк теперь смог повернуть голову, словно Хозяин Голоса вдруг ему позволил. Справа, повернувшись спиной, смешавшись в нелепый ком с простынёй и одеялом, была она. Она спала. Она даже не дышала. Она была призраком, непонятной, неживой, только ткань и волосы. Ванёк вспомнил, что не дышал сам, и пытался вдохнуть, но только захлебнулся густым, липким воздухом, который не входил в гортань. Безумно хотелось заплакать, но он не мог, что-то не пускало его.

— Это то, что ты искал? Это она?

И Ванёк смог оглядеть застывшие стены чужой квартиры, чужой, враждебный воздух, не его, случайное, неприятное, непричастное. Что он здесь делает? Как он мог, как мог он сюда попасть? Влезть в чужое. О чём он думал? Всё не так… Всё бесполезно… если только…

— Проснись! — Ванёк хотел прокричать, но вырвался лишь еле слышный сип. Он попробовал громче и громче, но вырывался лишь шёпот: — Проснись, пожалуйста, проснись!… Слышишь?…

Он протянул руку и отдёрнул: её кожа была холодная. Ледяная. Теперь точно всё. И нет спасения. Какое может быть спасение! Если бы она хотя бы пошевилилась, если бы проснулась, повернулась к нему, он бы плакал, а она бы обняла его и гладила рукой по голове, как мама, утешая. Как мама. Может, он искал именно маму? Маму, настоящую, другую, не холодную и жестокую — а настоящую тёплую, его, родную, понимающую. Но находил только отражения той, реальной.

И Голос продолжал что-то ещё:

— Теперь ты видишь, что нужно было слушать только меня. Да, таково положение вещей, но его нужно принять объективно. Того тебя, которого ты себе представлял и хотел выдать другим — нет. Есть только жалкое существо, которое валяется сейчас на осколках своих бесплодных мечтаний — и осколки эти остры…

Теперь Ванёк вспомнил этот голос — он был другим, и голос стал от этого окрашен в другой оттенок. Это был его собственный голос, каким он слышал его, говоря с собой, с чужой, враждебной, рациональной, хладной своей частью. Да, он помнил его, помнил во всех снах…

Я же убил тебя! Ванёк помнил этот сон хорошо, когда он навсегда разделался со своим ночным кошмаром.

— Я стал сильнее, — прошипел Голос.

И теперь это был странный проблеск. Нет, не надежды. Невозможно было пробиться сюда ничему светлому. Но лёгким ветерком вдруг коснулось Ванька то, что соседствовало страху и отчаянию — злоба. И лёд чуть потёк, и сдвинулось время.

Пусть бессильна была ваньковская злоба, но он поднялся на кровати, продравшись сквозь мертвенную пустоту и мутно посмотрел в глаза Князю Тьмы:

— Врёшь!

И уже больше не глядя в потолок, автоматически, боясь потерять то, что даже и удалось нащупать, он одевался, и собирался. И за его спиной кто-то просыпался, но это уже было где-то на другом конце его сознания. Происходили слова и движения, но Ванёк был занят только тщетным, жгучим желанием выжить, не умереть, только существовать, дышать, только бы не упустить, ухватиться за тень злобы, какой-то оттенок человеческого чувства.

И он вырвался, он покинул стены, и оказался на воздухе. Первый день весны был потоплен тишиной густого снегопада. Но здесь было всё же теплее чем там. Ноги подгибались, и Ванёк шёл, сам едва ли понимая куда — к остановке ли, по тропинке ли — прочь, только прочь подальше от холода, от одиночества тех мест, где нет жизни и тепла, нет света и любви — где нет его, Ванька, и без него дома эти одиноки.

Там, сзади, он чувствовал, у окна стояла она и смотрела вслед.
Идти было некуда и незачем, вокруг было только слепящее белое марево. И всё же
он пошёл вперёд, туда, где за сорок тысяч километров, за бесконечными
стенами снегопадов детская мечта ждала его, и там был его дом.

в одинокие дома —
беспокойный ветер
полетела голова
закружились ветки

над полями —
серый костёр дождя
побеждённые травы
неугосимого дня

не отыщешь нужных слов
всё затёрто, мёртво
плоскогория мозгов
не ложбинки, не пригорка

над полями —
серый костёр дождя
побеждённые травы
неугосимого дня…

Чёрный Лукич — В одинокие дома

Awake

Представьте себе трёхслойное пирожное: слой Алый, слой Синий и слой Шоколадный. И когда Алый слой надавит — то Синий и Шоколадный слои сольются. Космическая Энергия Огня давит на Солнечную систему, как на большой круглый торт, и Тонкий план постепенно сливается с Плотным… Нам с вами дано быть свидетелями этого слияния, свидетелями того, как мир, который считался миром снов и фантазий, станет таким же явным и ощутимым, как устройство типа мышь под твоей ладонью, камрад читатель. И если тебя возмутит слово свидетелями и покажется куда более правильным слово участниками — то я с уважением пожму твою руку.

А пока, Солнце, координатор всех начавшихся перемен, тонет в молочном тумане. Всё белое — и на этот раз наяву. Выйдя на безлюдную, покрытую шапкой снега, набережную, мне показалось, что я оказался во сне — лёг спать после ночной бессонницы и мне всё это снится: вот сейчас встану на то место, где был чёрный рыцарь — и увижу его следы… Но следов, конечно, не было. Я проснулся полпервого, и это было ещё рано для моего сегодняшнего непродолжительного сна. Обычно я спал по десять часов…

Всё белое, yes sir, и это теперь наяву. Молоко заполнило собой всё: и небо и землю; так, мне казалось, что я не иду по набережной, но плыву в огромном снежном облаке. И ни души, ни звука, ни ветерка. Словно бы специально, чтобы ощутить весь сюрреализм пейзажа: ночь, только в негативе.

Эвтаназия теперь была ни к чему. Я не умирал, но жил, и был, возможно, живее многих, считающих себя живыми. Белый город был здесь — за полем, в которое теперь обратилась щедро накрытая снежным покрывалом река. И мне захотелось перебежать её, чтобы посмотреть — а такой ли здесь город, как там? Но мне представилось, что лёд ещё недостаточно прочен.

А как же Архитектор? — спросят те, кто внимательно читает все записи. Конечно же, я встретил и его. Здесь, в мире объективной реальности и физической материальности, он предстал краснощёким бородатым мужчиком, который, как и я, вышел бродить вдоль чугунных перил и долго-долго смотрел на замёрзшую реку. В небе гулко пролетел самолёт, и я, по привычке, задрал голову, надеясь разглядеть его сквозь густой снежный туман… И Архитектор, хитро взглянув на меня, тоже задрал голову. Так мы и стояли несколько секунд, а потом разошлись, не сказав друг другу ни слова, и даже не перемигнувшись. Вся эта чепуха была бы здесь совершенно лишней.

Я оглянулся в сторону метро — но в этом мире букву М не было видно с набережной… Надпись на бетонной опоре моста: How I wish that you will here. Мне хорошо было и одному; впрочем, мог ли я сказать, что я один? Всё только видимость. Бросив последний взгляд на Солнце, казавшееся холодным и безучастным, я направился домой — к тёплому чаю и мягкому креслу.

Время просыпаться. Время Огня настало, и если не хочешь сгореть в своей постели — просыпайся!

Время делать сны явью.

Current music: Crematory — Awake