Архив метки: оранжевое

Обратный отсчёт

Пятница, конец рабочего дня.

За окном — золотой вечер.

Он будет гореть тогда, когда выйду на улицу.

Когда пешком пойду домой.

Если счастье имеет цвет — то вот он.

Хотел бы я быть изумрудным мотыльком с золотыми глазами и прозрачными крыльями.

Я такой лёгкий, что мог бы и взлететь.

Но что-то удерживает меня.

Я, наверное, заржавел.

Я ненавижу эти бессмысленные годы, каждый день, в который я умирал.

Я ненавижу скептицизм и инертность, подаренную годами.

Мне хочется обратно в свои семнадцать.

Фактически, я и чувствую себя на столько.

И когда оцепенение пройдёт, то мы взлетим.

А это значит, мой друг, что самое интересное — впереди.

Блестнёт солнце на фюзеляже, окрасив его золотым.

И золото листьев метнётся прочь со взлётной полосы.

Сердце стучит обратный отсчёт…

Мишины Дельфины — Обратный отсчёт

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Живёшь только дважды

У какого человека нет мечты о заветном крае, в котором он бы хотел быть, и заветном образе, в котором бы он хотел себя видеть?

Неважно, насколько исполнимо то, что человек видит, и каковы его трезвые шансы овеществить свою мечту — это не вопрос трезвости, это какая-то совершенно другая категория, не разумная, и даже не чувственная, а как будто другая жизнь. Живёшь две жизни: одну видимую, ощущаемую, оцениваемую, как шоссе серого асфальта, по которому несёшься от рождества к неизбежному финалу; и другую жизнь, которая живая, яркая, кипит внутри, освещает, греет, зовёт.

Окружающий мир балует красками, и, поискав, можно найти много примеров объективной красоты: серебристое зеркало озёр и луж, сурово скукоженные пальцы деревьев, клубящиеся тучи, пахнущие дождём, головокружительные запахи позднего мая, цвет яблони, черёмуховый цвет, контрастно играющий на зелёном цвет сирени. Разнообразные оттенки пасмурного неба: и серые, и сизые, и угрюмо-синие, и красноватые, и горяще-оранжевые; наконец, дождь: то грустно-плачущий, то льющий воду, то вдруг распирающий озонной чистотой, то колющий вспышками молний.

Это очень красиво; но то, что снится, то, что видится, то, каким помнится, каким представляется — оно гораздо, на порядки красивее. Субъективная красота скрывается за сухой коркой видимости, как за невзрачной оксидной плёнкой скрывается блестящий металл: только колупни, надрежь, просверлись внутрь.

Я понимаю так, что не только человек, но вся природа живёт двумя жизнями, это не есть субъективное ощущение, свойство мозга, это — устройство мира, какое-то другое измерение его. За коркой очевидности есть что-то другое, что не возьмёт фотоаппарат, но зато глаз может увидеть; и чем чутче глаз — тем более он это видит.

Человек смертен. Когда он, окоченев, превратится в такую же корку, внутреннесть его углубится за грань поверхности видимости, прикоснётся к внутренним, неочевидным слоям, уйдёт туда, жить в других измерениях мира, в других формах красоты.

Две жизни, два мира: временная оксидная плёнка на поверхности — и нетлеющая глубь. Так, одним из самых важных качеств человека мне кажется способность отличать важное и переходящее.

Другое важное качество — способность сочетать, жить в двух мирах одновременно, не теряя из виду ни один: две жизни, две красоты.

кадр из фильма «Cypher»

you only live twice or so it seems:
one life for yourself and one for your dreams
you drift through the years and life seems tame
till one dream appears and love is its name.

and love is a stranger who’ll beckon you on
don’t think of the danger or the stranger is gone

this dream is for you, so pay the price:
make one dream come true, you only live twice

Nancy Sinatra — You Only Live Twice (James Bond OST, 1967)

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Алый цветок

— Если любишь цветок — единственный, какого больше нет ни на одной из многих миллионов звезд, этого довольно: смотришь на небо и чувствуешь себя счастливым. И говоришь себе: «Где-то там живет мой цветок…»

«Маленький принц»

У меня была мечта, которой не суждено было сбыться. Ведь каждый человек должен верить во что-то такое, абстрактное и далёкое, такое, к чему не жаль приложить все силы, такое, которое и рождает силы. Высокая, несбыточная мечта. Мне трудно было оформить её в словах, но если попытаться, то самым близким понятным определеним была бы встреча с моей половинкой. Конечно, в словах — это не то, но я как-то не замечал разницу между чувством и более-менее определяемым его выражением.

Встреча с половинкой! О! Это такое дело, то есть ну всё, почти конец жизни, и конечно начало новой. То, что даст силы и радость, безграничную, бесконечную радость, удовлетворение жажды общения на сто процентов. Самое главное — жизнь должна мгновенно, волшебным образом преобразиться.

Более всего я ждал этого, когда уже и незачем стало жить. Когда серая скучность совсем уже меня поела, я надеялся на одно: вот что-то такое случится, и жизнь моя снова изменится: станет осмысленной, станет яркой.

Чудо произошло — и чуда не произошло. Странным образом, смысла в жизни не прибавилось, всё те же сомнения, и радость всё так же осталась вкраплением на фоне серости.

И я стал думать: а оно ли это, или опять иллюзия? Та, которую я встретил, чрезвычайно необычна, и всё совершенно непохоже на то, что было в прошлом, настолько непохоже, что вроде бы что уж тут сомневаться — ну просто грешно. С другой стороны, у неё есть недостатки, и у отношений есть недостатки, ведь и я вовсе не стал вдруг лучше, чем был. Сомнения мелкие, скорее досадные, чем по существу, на сердце отчего-то удивительно спокойно, но всё-таки вопросы скептического разума требуют ответа. Таков ум! Ничем его не успокоить.

И я понял, что мечта моей жизни — вовсе не встреча с самой лучшей на свете принцессой. Она несомненно больше этого, похожа по ощущениям, но нечто другое. Ни одна девушка не совершенна, и наверное ни одна не может быть выбрана, пусть даже самым чистым велением сердца — но так, чтобы успокоить рассудок. Тем более, не может быть так, чтобы мечта вдруг угасла.

Совершенные чувства — они мои, сами мною придуманные, мною взрощенные, алый цветок из моей крови. Нас двое: только я — и цветок, вобравший самое красивое, самое нежное, самое хрупкое из того, что я видел и чувствовал, и ни одна встреча и ни одно расставание не разрушат его. Никакое зло не сможет выжать из него то, что в нём накоплено.

Вот и всё, что у меня есть по жизни, всё, что у меня было, но этого не отобрать, оно — моё. Я даже верю, что и смерть не сможет отобрать это, напротив: отбросив всё лишнее, всё, что мне не пренадлежало, я войду в заветный край лишь с этим цветком, хранящим не чувства и воспоминания — но эссенцию из чувств и воспоминаний, образы людей, подкрашенные моей любовью, всех любимых мною — я возьму с собой. И ничто нас не разлучит, никто этого у меня не сможет отнять. Это — моё. Выстраданное. Счастье.

Через призму его огненных лепестков я могу пролить часть совершенного чувства и на живых людей рядом со мной — наверное, это самое большое, что я могу для них сделать. Это и самое большое, что я могу сделать для тебя, моя половинка. И ты не умрёшь, ты будешь вечно со мной, навсегда отражённая в стеклянных лепестках.

Существует ли ещё что-нибудь кроме этого? Живы ли люди рядом со мной или они мне только снятся? Я думаю, и то и другое: все люди живые, но каким-то образом, каждый из нас может дать другому вечную жизнь. Так вот, любя друг друга совершенной любовью, мы дарим друг другу бессмертие.

У меня есть мечта, которой суждено сбыться: однажды я проснусь, и окажется, что я задремал в заветном краю, всего на минуту, и минута эта показалась целой жизнью. А рядом будет моя половинка, мой аленький цветочек, придуманный мной, или я — ею; она и сейчас рядом, смотрит на меня и медлит разбудить: и каждая секунда длится целую вечность.

this dream never ends — you said
this feel never goes
the time will never come to slip away
this wave never breaks — you said
this sun never sets again
these flowers will never fade

this world never stops — you said
this wonder never leaves
the time will never come to say goodbye
this tide never turns — you said
this night never falls again
these flowers will never die

The Cure — Bloodflowers

Последние дни

Думаешь, мне не хотелось бы родиться на земле, в миру, среди других добрых людей — а не появиться на её орбите? Мне бы хотелось. Трудно описать, как мне иногда бывает жутко дальше носить на себе этот старый серый пиджак. Точно так же, я не смог подружить меня внешнего и меня внутреннего — или меня пьяного и меня трезвого, а они слишком разные, чтобы надеяться, будто это одно и то же существо.

Почему он пришёл тогда один, с дешёвым пивом, а не пришла тупая банда с ножами, и не отрезали бы мне голову, и не хрустнули бы мои рёбра, вдавливаясь внутрь тяжёлым ударом, и чёрная кровь, неряшливо разбрызгиваясь из шеи, не впиталась бы в простыни, и не залила бы пол? Почему тот, другой, не пришёл с топором, когда я был дома, почему не хватило у него наглости резануть меня тесаком по солнечному сплетению, чтобы я осел, задыхаясь от чудовищной боли, и плюхнулся на свои собственные скользкие внутренности?

Господи, судьба моя, ну зачем ты меня хранишь — ведь я сто раз мог бы нелепо умереть. Если бы я мог иметь власть над своей судьбой, и мне была бы дана ответственность собой распоряжаться — да плюнул бы я на всё, и свалил бы путешествовать, а ночью — по кабакам, ай да по девкам, и насладился бы, и успокоился. А как бы и не смог — так убил бы себя, хотя бы и об стену. Но все выборы, которые у меня есть — они мелкие, а жизнь моя мне вовсе и не принадлежит.

Говорят, что можно взять свою жизнь в свои руки, но я не представляю, как это сделать. Вернуть бы времена, когда я был абсолютно уверен в своей богоизбранности, и мог радостно жить так, как велит душа. Будь проклят тот, который в мои неполные шестнадцать решил научить меня ненужной мне жизни. Я ещё и тогда долго был убеждён, что моя половинка где-то тут, и мы скоро встретимся, и кто-то добрый и светлый наблюдает за мной, за каждым моим шагом. Сейчас я не уверен ни в том, ни в другом — нет веры, осталось какое-то поверье, вроде привычной отмашки: а, да идите вы все, верю я, верю. Но на самом деле ни во что я не верю.

И больше не осталось сил. Теперь уже совсем. Никогда и не было, но что-то было вместо земных сил — другие какие-то, а теперь я в них не верю, и оттого их и нет. Люди совершают подвиги, радуются, делятся радостью с другими, люди бывают сильны и великодушны — откуда они черпают запас сил? Неужели я когда-то что-то упустил важное, что другие знают на само-собой-разумеющемся уровне, и потому не могут объяснить, а я, не поняв этой тайны своевременно, теперь уже безнадежно опоздал к столу? Или всё же не предусмотрено мне жизненной силы, а вместо неё — муза в оранжевых облаках, моя сладчайшая половинка, сущая только на небе? Почему же, душа моя, я больше в тебя не верю?

Что ж, если ничего не хочется делать — то ничего делать и не надо, а что ещё, не сидеть же и не скулить, что, мол, ах, как мне ничего не хочется: ни коньяку, ни колбасы. Не хочется — и не надо, завтра я закончу последнее обязательство, и больше их особо не останется: работай, жри да живи, вот и всё. Как говорится, в своё удовольствие… Удовольствие…

У меня такое чувство, будто я скоро умру. Никогда такого не было, за исключением того, что я каким-то образом всегда знал, что я умру не своей смертью. С последним я смирился, но вот это странное чувство… Чувство, что можно умереть — и ничего не изменится. Вроде чего-то не доделал, да — но как будто поздно уже доделывать, поздно боржоми-то пить, когда почки отвалились.

Может, последнее странное испытание было черезчур. Да нет, ничего такого страшного на самом деле, ничего такого, чего бы я ещё не переживал, бывало и посуровее. Я долго собирал мозаику из всех них, каждый раз был какой-то один аспект идеальных отношений, на этот раз — совершенно небывалое чувство родного человека, не в смысле лёгкости общений, не в смысле её подвластности мне, как раз наоборот, она не вписывалась в большинство моих идеалов — но это же всё не от ума, тут же чувства. Что-то из далёкого прошлого, я жадно ждал оттуда вестей, и вот, дождался — и так нелепо потерял. Конечно, переживу, это как обычно, пережить можно вообще всё что угодно. Может быть, мои настроения и не связаны с этой гостьей из прошлого напрямую, потому что ведь, если связаны — то значит, они так же развеются, как и любая несчастная любовь.

Когда любишь, понимаешь, что временно, понимаешь, что забудешь это всё, понимаешь умом-то, а внутри — как будто последние дни.

Вот что-то порвало бы мою грудную клетку, и вырвался бы вечно молодой и вечно пьяный светлый эльф на свободу, и пусть ошмётки остаются чернеть, мне не жалко, мне больше не жалко вот этого вот дурацкого себя, мне я такой не нужен, он своё отработал и его можно пристрелить, как бешеную псину. Мне было бы хорошо, здесь, на земле, среди людей, с моей эльфийкой, у которой такие смешные ушки.

как же произошло:
жизнь опять, словно белый лист
мажет красками холст
красно-жёлтый её каприз

ночь всё перевернёт
и оставит боль на потом
точно ещё повезёт
с теплом

Animal Джаz — Три полоски

Слёзы Солнца

Я проснулся поздно, проспав двеннадцать часов, нет, даже больше; с трудом поднимая тело из постели после светлого-светлого сна, такого долгого, такого красочного, что, казалось, иная жизнь была прожита от начала до конца за эту ночь и утро. Но об этом сне нельзя рассказать, просто не получится… Сперва полежав ещё в постели, на спине, смотря на белый потолок. Словно молоко, свет в комнате был матово-белым.

Но когда я встал, всё изменилось… Комната окрасилась в мягко-оранжевый цвет, я подошёл к окну. А там — там развернулось несказуемое зрелище. Такое небо бывает иногда весной. Дул ветер. Небо было ярко-голубым с лёгкими мазками перистых облаков в вышине стратосферы. А вдали, Солнце, окутанное игрой кучевых облаков, окрасило дальнюю часть неба у горизонта в оранжево-розоватые тона. И облака там были, словно далёкие сказочные горы, чем-то похожие на картины Рериха, а чем-то и нет. Именно это зрелище я и называл про себя Царством Небесным, до которого далека облачная дорога, до которого так недалеко искреннему сердцу…

Ветер гнал мне настречу от горизонта рвущиеся и переплетающиеся всплески тёмных туч, и всё это на фоне небесной лазури. Тучи неслись очень быстро, прямо на меня от горизонта, причудливо переплетаясь, словно живые… Я выставил ладонь перед собой, заслонив матово-яркое Светило. Зажмурил один глаз и покачал растопыренными пальцами — сквозь них вспышками пробивался солнечный круг. Да, вот оно! Именно этим шаманско-волшебным ритуалом мне удалось вызвать самое глубокое Чувство. О котором нельзя сказать, но оно самое святое: оно для меня в таком небе, в жгучем Солнце, в конрастном свете летнего дня, тянущегося к закату, в прибрежном песке, в уродливых свалках, в заржавевших железных конструкциях, потонувших в траве и кустарнике, в проводах электростанций и вышек… В композициях Дельфина и Скутера. В Академгородке, на Шлюзе, на ОбьГЭС. В самой моей большой любви, в самом далёком детстве, в самом-самом первом воспоминании, когда отец баюкал меня в пелёнках.

И я помню, что в детстве так же любовался на Солнце сквозь растопыренные пальцы, и мне было достаточно того, что я вижу… Но сейчас — сейчас не хватало чего-то, и к неземной радости примешался ком боли. Мне не хватает тебя, тебя не хватает… Что мне делать с этим одному? Есть вещи, которые нельзя сделать в одиночку. Есть чувства, предназанченные только для двоих.

И, когда Солнце скрылось за левым берегом, в глазах осталиcь только зелёные пятна от яркого диска…

Эвтаназия

Всё белое.

Ты сидишь за столом, уткнувшись правой щекой в скатерть. Всё белое, давай добавим немного ярко-фиолетового, почти сиреневого. Запах сирени? Нет. Запах яблок, яблочный запах, яблочный вкус на губах. Всё белое.

Августовский ветер слегка колышит уголок чистой скатерти. Почти чистой. Пустой стакан, в котором был сок, сохранил только запах – и оставил маленький мокрый кружочек на поверхности стола. Звук «сссс», да, именно такой, далекий и ненавязчивый, но именно тот звук. Пожалуй, добавим ещё жёлтый оттенок, совсем немного, а белый пусть доминирует. Ведь сегодня Яблочный День.

Ты растешь назад. Ты долго ждал меня; но поверь, я ждал этого момента дольше. Теперь мы здесь. Где-то вдалеке, за белизной, холст неба смыкается с землёй; там огромный луг с короткой травой, там белые дома и безлюдные узкие дорожки, там есть другие цвета: зелёный, голубой… Я отдаю тебе всё.

…Я отдаю тебе всё. Всё, что принадлежит тебе; не держу больше. Ты грустил – я горевал, ты плакал – я убивался, ты звал меня, но я был лишь размытым пятном, иллюзорной абстракцией, я тянул к тебе руки – но ты, не веря, отворачивался.

Так верь в меня, потому что я верю в тебя, мой ребенок. Ты растёшь назад, становишься всё младше. Пальцы правой руки прикоснулись к донышку стакана, фиолетовая пчела присела на краешек и попраивла усики; твоя левая рука соскользнула со стола и упала на колено. Ты отбросил всё чужое, и готов остаться с тем, что действительно твоё. Я слышу, как бьётся твоё сердце, всё медленнее, но настойчивее. Остановилось; ты пересёк границу.

Когда-то ты был скован страхом, но ты победил его, помнишь? Как Люк Скайвокер, волшебным мечом с виртуальным лезвием. Ты победитель перед собой, а уж передо мной тем более; этот мир что-нибудь да значит, да? Видишь, как много он значит? Подвиг второй: и ты уже видишь свои настоящие руки. Значит, ты приближаешься ко мне, сын: ты готов сказать что-то миру, а мир готов тебя приютить.

Слово смерть для тебя всегда равнялось слову жизнь; и вместе они равнялись всему, что у тебя есть: белым зданиям, ровным дорожкам, свистящему звуку, белой скатерти и блюдцу с яблоками. А это значит, что смерть – просто выдумка того, кого ты победил, и чьё имя никогда больше не прозвучит в твоём доме. Есть только жизнь.

Оживи теперь и восстань!

Пчелка вспорхнула с ободка стакана и тишина дрогнула. Серце забилось, отсчитывая Сердечные Секунды, единственное, чем меряется эта жизнь: то становясь быстрее, то, в самые ясные минуты, замедляясь до тишины. Ты поднимаешь голову, и в первый раз смотришь на меня этими глазами. Может быть, скоро ты научишься улыбаться. Да, это мы; в самом деле мы, сынок. Ты хорошо видишь в ярком свете.

Всё – ярко-белое с сиреневым и немного желтоватое.

Ты радуешься – я ликую, ты улыбаешься – я торжествую, ты делаешь шаг – мы побеждаем.

Позови меня, когда отдохнёшь и наберёшься сил: займёмся архитектурой; а пока – возьми лист бумаги и медленно обведи контур ладони фломастером. Я сделаю то же, а это значит, что мы пожимаем друг другу руки.

Как у вас говорят, когда уходят? Да, я неторопливо сваливаю, и только белый свет и тихий свистящий звук – моё имя – напоминает о том, что, как и прежде, мы снова вместе, моё возлюбленное чадо и мой верный друг.

Лёгкий аромат яблок.

Всё белое.