Архив метки: любовь

Спасая рядового Райана

Любовь и красоту часто путают. А ведь это разные вещи. Просто красота научилась выдавать себя за любовь. Вот я — сколько раз влюблялся. Но это всё были ощущения чего-то прекрасного, неземной красоты, лучей на картинках Шишкина, пронизывающих утренний лес. Для этого ощущения хочется найти красивое слово, и любовь — слово достаточно красивое. Но красота слова, и понятия, за ним стоящего — это не само понятие.

Есть люди Любви и люди Красоты. И хотя это деление, как и любое, чрезвычайно условно, но как и любое условное в миру деление, оно может ясно проявляться в крайней ситуации непростого выбора. Один пожертвует любовью ради красоты, другой — красотой ради любви.

Представление о том, что человек — это плоды его труда, идёт от людей Красоты. Прекрасен человек, прекрасен делами своими. Это протестантская мораль. Ты можешь умереть, Бог может забрать тебя когда Ему заблагорассудится, и тело твоё обратится в прах, но труд твой останется, вещи и богатство твоё, как воплощение твоих дел. Поэтому частная собственность — священна. И покушение на частную собственность — даже хуже покушения на жизнь, если исходить из этой логики.

Но есть и другое представление. О том, что человек — для человека, и любвь к живому человеку есть настоящая красота.

Сколько учений и сколько верований — без любви к человеку. Где любовь к человеку отодвинута в сторону восхищением перед громадной, невообразимой красотой космоса и бесчисленных миров, где правят прекрасные, великие и бесконечно далёкие боги. Знание — прекрасно. Единицы вкусивших знания спасутся, и пусть миллиарды непосвящённых погибнут.

У меня была прекрасная учительница литературы в колледже. Пусть я бросил колледж, недоучившись, но учительницу эту я запомнил. Мы проходили Евангелие. И она сделала акцент на одной притче, и через этот акцент мне стала вдруг понятна суть всего Учения Христа. Притча была о том, как пастырь бросил стадо и пошёл искать одну-единственную заблудшую овцу. «Любовь не подвластна законам математики».

Математика гармонична, красива, безупречна. Жертвование большим числом ради меньшего — это неумно, некрасиво, это попрание гармонии. Но любовь — необъяснима, а пути Господни — неисповедимы. Кто имеет любовь — тот уже имеет всё и в объяснениях не нуждается. Любовь только выражается через красоту, но сама по себе невидима и «неисповедима».

Любование красотой и любовь — не одно и то же, вот что я хотел сказать. Где же она, эта любовь, скрывается…

Шестой месяц

А всё-таки я счастлив.

Просто, как и всякий счастливый человек, редко об этом задумываюсь. Зачем? В жизни столько интересных вещей.

Это счастье не совсем то, детское. С тех пор я стал куда более трезвым, циничным, меркантильным. Таким и остался. А счастье — оно просто делает всё ярче, но не изменяет. Оно не преобразовательное, оно не вносит в жизнь сумятитцу — скорее наоборот, ясность и спокойствие.

Да, наверное, я что-то и потерял. Вернее, что-то просто отключилось за временной ненадобностью. Ощущение увядания, красивой осени, которое всегда звучало основной скрипкой в любом настроении, вдруг сжалось в угол и там уплотнилось до налёта горечи и непонятной боли, но по большей части не вылазит из своего угла. Думаю, это всё-таки не потеря, этот тон просто законсервировался до других времён. Как послушный музыкальный инструмент, эта скрипка будет извлечена из своего чехла ко времени.

Оказалось, можно жить и без боли.

Оказалось, есть кто-то, кому я буду нужен такой, какой есть.

Я не знаю, как я жил, делал что-то, когда Её не было. Всё было другим: это были жесты отчаяния и надежды; теперь же хочется делать что-то просто из-за избытка доброго материала, из-за того, что рядом со мной тот самый ангел-помощник, присутствие которого воспринимается, как разновидность одиночества, как будто меня вдруг стало в два раза больше — это одиночество человека, состоящего из двух частей и не имеющего более ни в чём настоящей нужды.

Наверное, Её глазами я увидел совершенно другого себя: и кое-что из того, что раньше сам считал красивым, оказалось не у дел; зато многое из того, что считал самою собой разумеющейся чепухой, вдруг стало казаться правильным и нужным. И я как-то очень быстро привык к этому взгляду, и стал сам оценивать себя иначе. Поэтому и убраны одни инструменты, а играют несколько другие.

Впрочем, не думаю, что кому-то кроме меня это заметно.

Я как-то говорил, что отслеживаю себя не по записям про себя, а записям про что-то отстранённое от моей персоны — при этом моё состояние описывает стиль заметки, а не её предмет. Если так — то зачем эти лишние слова? Не лучше ли о политике, о фэнтэзи или о полезных гаджетах вроде дивана? А всё-таки нет, надо.

Последние полгода очень сильно отличаются от того, что было до.

По-моему, это само по себе стоит упоминания в том месте, которое когда-то было очень-очень личным дневником.

Эротика

Суббота, шесть утра.

Темнота, за окном дождь. Я не знаю, почему мне не спится. Ведь хорошо, и сердце успокоилось рядом с тобой, и за тёплыми окнами почти совсем не слышно шуршания. Почти — почти полная тишина. И ты дышишь тихо-тихо, прижавшись щекой к подушке, плотно сомкнув красивые ресницы. Контуры в полумраке желтовато-серы, почти неузнаваемы. Твои маленькие, мягкие пальцы воском растеклись по наволочке. И ты не похожа сама на себя, и, наверное, я не похож, если бы кто-нибудь мог меня увидеть.

Но никого, кроме нас, тут нет.

Никого, кроме тебя, меня и детства.

Моё детство прячется где-то здесь, затаившись в тенях. В пыли под столом, в щели за батареей, в углу, за отошедшими обоями. Оно ещё боится меня, сонного и злого, и сонливость почти прошла, а злоба ещё долго-долго будет длится.

И только твоё детство не прячется, ведь ему здесь некого боятся. Оно кружится вокруг тебя, оно спит с нами под одеялом, оно любопытно выглядывает из-за подушки. Оно только что попало в мир, где всё странно и ново. Оно так стремится сюда, откуда моё детство хочет бежать; твоё тащит тебя сюда за шкирку, заинтересованное, к своей гибели, моё же тащит меня обратно.

Где-то они встретятся, по дороге, в предрассветном сумраке, в тёплой комнате, где дождь пульсирует за тройным стеклопакетом. И оба останутся живы, придя к соглашению.

В субботу, в шесть утра.

Всего лишь любовь

Что может быть нового в любви для человека, бодро идущего к своим тридцати? Решительно ничего.

Искал ли я? Искал, искал активно, искал и просто дожидаясь. И вот, они уже сменяются не единицами, а дюжинами, разные, но ставшие неотличимыми друг от друга, как разноцветные маски в хороводе.

Любовь стала чем-то отдельным, в этих играх не только вовсе необязательным, но и нежелательным компонентом. Зачем она, когда есть критерии, когда есть, в конце концов, не выходящие за разумные грани простые человеческие симпатии. Что за роскошь болеть любовью, когда кругом средней красоты физиономии, а то и вовсе рожи, для которых я хоть и по видимости свой, а по сущности всё ж чужаковатый посторонний из других миров.

Зачем любить, если ты всё равно будешь для них посторонним? Не одна — так другая, отличий не так много, и я научился дружить со всеми, что позволило всё больше и больше расширять сферу влияния — а значит и потенциальный выбор.

Но чем больше ширился круг — тем только больше узнавалось в мире гнусных лиц, мерзких поступков и гнилых характеров. И тем более узнавались гнусные черты моего лица, мерзкий душок моих поступков и гнильца моего характера.

Когда карусель слилась в серое марево, разогнавшись до угловой скорости, когда уже пропало само желание её остановить, да и возможность — она смогла.

Это, конечно, всего лишь любовь. Тот своенравный солнечный луч в дикую ветренную погоду, что приходит и уходит, выглядывает из-за туч и вдруг непредсказуемо снова прячется, бросая то там то здесь на унылый асфальт желтоватые метки.

Разве можно всерьёз рассчитывать на неё, мой благородный дон, когда не ты ей владеешь — а она тобою; когда не знаешь в какой момент она пришла — подобно тому, как не помнишь моментов перехода из бодрствования в сон: вот тут её ещё точно не было, но вот тут она уже определённо была. Когда не за что зацепиться. Когда не спокоен и циничен, а взволнован и уязвим.

Мой благородный дон, тебе уже много лет — окстись! На эмоции — а это эмоции — какими бы они сильными не были, рассчитывать нельзя. Надо смотреть на объективные вещи: рост, вес, возраст, работа, положительные для тебя вещи, противные тебе вещи. В два столбика: тут минусы, тут плюсы, и посмотрим ещё, чего перевесит. Вот что в ней объективно положительного? Хорошо воспитана, серьёзна, заботлива, хороша собою, одомашненная, с чувством прекрасного… И что-то ещё, помимо этого и важнее — но не могу вспомнить.

А что отрицательного? Помнится, много чего. То есть прямо караул какой-то, как с ней жить-то можно… Не могу что-то вот так сразу поднять в памяти — но точно много чего было. Что я помню… Помню светящиеся счастьем глаза, её движения… Глупости, дон, это всё необъективно.

Это всего лишь любовь — она пройдёт, как проходила, умрёт своей обычной мучительной смертью: не в детстве уже, чтобы по многу лет просыпаться с чьим-то именем на устах. Только скрепиться, пережить, как переживал многое другое; не делать резких движений, не дразнить себя памятью, поумереннее смаковать останки надежд. Пока ты тут рефлексируешь, она уже гуляет с кем-то по старому парку, и смеётся тем же звонким и наивным смехом над чьими-то такими же идиотскими шутками… Что ж, если и так — то пусть, это лучше, чем лить слёзы у окна или гонять по шоссе как шальная пуля за сотню километров в час. Ведь если с ней что-нибудь… Я не переживу, как смогу с этим жить?

Жить, чувствуя, что всё не так, всё плохо сделано; и куда не посмотришь — везде подсказки и намёки, везде божественный луч, мягко но упорно указывающий, и везде неизменное тихое божественное «эх вы!»… И кажется, что где-то в толпе, то тут, то там… И под каждый телефонный звонок сердце готово взорваться… Жить, зная, что могло быть лучше: да, сомневаясь, теряя веру, находя оправдания — но зная.

Назад, мой благородный дон, назад к спокойной жизни уравновешенного и серьёзного человека, не тратящего свои силы по пустякам. Это всего лишь любовь! В конце концов, бери пример с неё: вот образец благоразумия. Глупость, глупость — терзать себя и лить потоки сознания, когда полно серьёзных и достойных дел… Ну так что ж, я делал в жизни много глупостей — так не жалко наделать ещё.

тридцать лет в тишине
и никто обо мне
не сказал тебе в этой тишине…
дверь закрыта давно
дождь со мной заодно
постучу я ветвями в окно

там, где мост
а за мостом — твой дом
снова дождь
и я, как птица, в нём
скоро день, а мы всё не о том
там, где гром, вода, и снова гром

в глубине яблока
я усну, а пока
холодный ветер будет казаться нам огнём…

Tequilajazzz — Тридцать лет тишины

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Алый цветок

— Если любишь цветок — единственный, какого больше нет ни на одной из многих миллионов звезд, этого довольно: смотришь на небо и чувствуешь себя счастливым. И говоришь себе: «Где-то там живет мой цветок…»

«Маленький принц»

У меня была мечта, которой не суждено было сбыться. Ведь каждый человек должен верить во что-то такое, абстрактное и далёкое, такое, к чему не жаль приложить все силы, такое, которое и рождает силы. Высокая, несбыточная мечта. Мне трудно было оформить её в словах, но если попытаться, то самым близким понятным определеним была бы встреча с моей половинкой. Конечно, в словах — это не то, но я как-то не замечал разницу между чувством и более-менее определяемым его выражением.

Встреча с половинкой! О! Это такое дело, то есть ну всё, почти конец жизни, и конечно начало новой. То, что даст силы и радость, безграничную, бесконечную радость, удовлетворение жажды общения на сто процентов. Самое главное — жизнь должна мгновенно, волшебным образом преобразиться.

Более всего я ждал этого, когда уже и незачем стало жить. Когда серая скучность совсем уже меня поела, я надеялся на одно: вот что-то такое случится, и жизнь моя снова изменится: станет осмысленной, станет яркой.

Чудо произошло — и чуда не произошло. Странным образом, смысла в жизни не прибавилось, всё те же сомнения, и радость всё так же осталась вкраплением на фоне серости.

И я стал думать: а оно ли это, или опять иллюзия? Та, которую я встретил, чрезвычайно необычна, и всё совершенно непохоже на то, что было в прошлом, настолько непохоже, что вроде бы что уж тут сомневаться — ну просто грешно. С другой стороны, у неё есть недостатки, и у отношений есть недостатки, ведь и я вовсе не стал вдруг лучше, чем был. Сомнения мелкие, скорее досадные, чем по существу, на сердце отчего-то удивительно спокойно, но всё-таки вопросы скептического разума требуют ответа. Таков ум! Ничем его не успокоить.

И я понял, что мечта моей жизни — вовсе не встреча с самой лучшей на свете принцессой. Она несомненно больше этого, похожа по ощущениям, но нечто другое. Ни одна девушка не совершенна, и наверное ни одна не может быть выбрана, пусть даже самым чистым велением сердца — но так, чтобы успокоить рассудок. Тем более, не может быть так, чтобы мечта вдруг угасла.

Совершенные чувства — они мои, сами мною придуманные, мною взрощенные, алый цветок из моей крови. Нас двое: только я — и цветок, вобравший самое красивое, самое нежное, самое хрупкое из того, что я видел и чувствовал, и ни одна встреча и ни одно расставание не разрушат его. Никакое зло не сможет выжать из него то, что в нём накоплено.

Вот и всё, что у меня есть по жизни, всё, что у меня было, но этого не отобрать, оно — моё. Я даже верю, что и смерть не сможет отобрать это, напротив: отбросив всё лишнее, всё, что мне не пренадлежало, я войду в заветный край лишь с этим цветком, хранящим не чувства и воспоминания — но эссенцию из чувств и воспоминаний, образы людей, подкрашенные моей любовью, всех любимых мною — я возьму с собой. И ничто нас не разлучит, никто этого у меня не сможет отнять. Это — моё. Выстраданное. Счастье.

Через призму его огненных лепестков я могу пролить часть совершенного чувства и на живых людей рядом со мной — наверное, это самое большое, что я могу для них сделать. Это и самое большое, что я могу сделать для тебя, моя половинка. И ты не умрёшь, ты будешь вечно со мной, навсегда отражённая в стеклянных лепестках.

Существует ли ещё что-нибудь кроме этого? Живы ли люди рядом со мной или они мне только снятся? Я думаю, и то и другое: все люди живые, но каким-то образом, каждый из нас может дать другому вечную жизнь. Так вот, любя друг друга совершенной любовью, мы дарим друг другу бессмертие.

У меня есть мечта, которой суждено сбыться: однажды я проснусь, и окажется, что я задремал в заветном краю, всего на минуту, и минута эта показалась целой жизнью. А рядом будет моя половинка, мой аленький цветочек, придуманный мной, или я — ею; она и сейчас рядом, смотрит на меня и медлит разбудить: и каждая секунда длится целую вечность.

this dream never ends — you said
this feel never goes
the time will never come to slip away
this wave never breaks — you said
this sun never sets again
these flowers will never fade

this world never stops — you said
this wonder never leaves
the time will never come to say goodbye
this tide never turns — you said
this night never falls again
these flowers will never die

The Cure — Bloodflowers

Новая жизнь, день третий.

Девушки перестали интересовать.

Я имею в виду, все прочие.

Давно не чувствовал себя так необычно.

Удалил свою анкету со всех сайтов знакомств. Больше нет в них надобности. Просто так захотелось.

Я боюсь проснуться, и понять, что это — очередной сон.

Поэтому с утра первым делом читаю вчерашние СМСки.

Последние дни

Думаешь, мне не хотелось бы родиться на земле, в миру, среди других добрых людей — а не появиться на её орбите? Мне бы хотелось. Трудно описать, как мне иногда бывает жутко дальше носить на себе этот старый серый пиджак. Точно так же, я не смог подружить меня внешнего и меня внутреннего — или меня пьяного и меня трезвого, а они слишком разные, чтобы надеяться, будто это одно и то же существо.

Почему он пришёл тогда один, с дешёвым пивом, а не пришла тупая банда с ножами, и не отрезали бы мне голову, и не хрустнули бы мои рёбра, вдавливаясь внутрь тяжёлым ударом, и чёрная кровь, неряшливо разбрызгиваясь из шеи, не впиталась бы в простыни, и не залила бы пол? Почему тот, другой, не пришёл с топором, когда я был дома, почему не хватило у него наглости резануть меня тесаком по солнечному сплетению, чтобы я осел, задыхаясь от чудовищной боли, и плюхнулся на свои собственные скользкие внутренности?

Господи, судьба моя, ну зачем ты меня хранишь — ведь я сто раз мог бы нелепо умереть. Если бы я мог иметь власть над своей судьбой, и мне была бы дана ответственность собой распоряжаться — да плюнул бы я на всё, и свалил бы путешествовать, а ночью — по кабакам, ай да по девкам, и насладился бы, и успокоился. А как бы и не смог — так убил бы себя, хотя бы и об стену. Но все выборы, которые у меня есть — они мелкие, а жизнь моя мне вовсе и не принадлежит.

Говорят, что можно взять свою жизнь в свои руки, но я не представляю, как это сделать. Вернуть бы времена, когда я был абсолютно уверен в своей богоизбранности, и мог радостно жить так, как велит душа. Будь проклят тот, который в мои неполные шестнадцать решил научить меня ненужной мне жизни. Я ещё и тогда долго был убеждён, что моя половинка где-то тут, и мы скоро встретимся, и кто-то добрый и светлый наблюдает за мной, за каждым моим шагом. Сейчас я не уверен ни в том, ни в другом — нет веры, осталось какое-то поверье, вроде привычной отмашки: а, да идите вы все, верю я, верю. Но на самом деле ни во что я не верю.

И больше не осталось сил. Теперь уже совсем. Никогда и не было, но что-то было вместо земных сил — другие какие-то, а теперь я в них не верю, и оттого их и нет. Люди совершают подвиги, радуются, делятся радостью с другими, люди бывают сильны и великодушны — откуда они черпают запас сил? Неужели я когда-то что-то упустил важное, что другие знают на само-собой-разумеющемся уровне, и потому не могут объяснить, а я, не поняв этой тайны своевременно, теперь уже безнадежно опоздал к столу? Или всё же не предусмотрено мне жизненной силы, а вместо неё — муза в оранжевых облаках, моя сладчайшая половинка, сущая только на небе? Почему же, душа моя, я больше в тебя не верю?

Что ж, если ничего не хочется делать — то ничего делать и не надо, а что ещё, не сидеть же и не скулить, что, мол, ах, как мне ничего не хочется: ни коньяку, ни колбасы. Не хочется — и не надо, завтра я закончу последнее обязательство, и больше их особо не останется: работай, жри да живи, вот и всё. Как говорится, в своё удовольствие… Удовольствие…

У меня такое чувство, будто я скоро умру. Никогда такого не было, за исключением того, что я каким-то образом всегда знал, что я умру не своей смертью. С последним я смирился, но вот это странное чувство… Чувство, что можно умереть — и ничего не изменится. Вроде чего-то не доделал, да — но как будто поздно уже доделывать, поздно боржоми-то пить, когда почки отвалились.

Может, последнее странное испытание было черезчур. Да нет, ничего такого страшного на самом деле, ничего такого, чего бы я ещё не переживал, бывало и посуровее. Я долго собирал мозаику из всех них, каждый раз был какой-то один аспект идеальных отношений, на этот раз — совершенно небывалое чувство родного человека, не в смысле лёгкости общений, не в смысле её подвластности мне, как раз наоборот, она не вписывалась в большинство моих идеалов — но это же всё не от ума, тут же чувства. Что-то из далёкого прошлого, я жадно ждал оттуда вестей, и вот, дождался — и так нелепо потерял. Конечно, переживу, это как обычно, пережить можно вообще всё что угодно. Может быть, мои настроения и не связаны с этой гостьей из прошлого напрямую, потому что ведь, если связаны — то значит, они так же развеются, как и любая несчастная любовь.

Когда любишь, понимаешь, что временно, понимаешь, что забудешь это всё, понимаешь умом-то, а внутри — как будто последние дни.

Вот что-то порвало бы мою грудную клетку, и вырвался бы вечно молодой и вечно пьяный светлый эльф на свободу, и пусть ошмётки остаются чернеть, мне не жалко, мне больше не жалко вот этого вот дурацкого себя, мне я такой не нужен, он своё отработал и его можно пристрелить, как бешеную псину. Мне было бы хорошо, здесь, на земле, среди людей, с моей эльфийкой, у которой такие смешные ушки.

как же произошло:
жизнь опять, словно белый лист
мажет красками холст
красно-жёлтый её каприз

ночь всё перевернёт
и оставит боль на потом
точно ещё повезёт
с теплом

Animal Джаz — Три полоски

О моих чувствах

Я до сего времени никак не знал, чем померять свои чувства, да наверное даже и не задумывался. Если любишь — то любишь, ты об этом не думаешь, это просто есть и всё. Какой оно там силы, на что оно там похоже… Может быть, в юности это беспокоит, потом — нет, как-то не заморачиваешься. Но на прямой вопрос о чувствах — не знаешь что ответить. Совершенно теряешься. Пытаешься к себе прислушаться, как больной — и не понимаешь, чем можно это померять и к какому месту приставлять градусник.

А вот давеча задумался. И пришёл к странному выводу. Как будто всегда это знал, но считал чем-то недостойным, негоже вроде как так любовь мерить.

Настолько сильна моя любовь к человеку, насколько мне небезразлично его отношение ко мне.

Так вот просто, слишком просто, правда — она вообще всегда простая. Наверное, даже не удивительно, что плюя на мнение каких бы то ни было людей, напротив, мнение нескольких близких мне — оно мне важно чрезвычайно, не зависимо от того, признаюсь я в этом или нет.

Это наверное и есть настоящая мера, любовь-уважение, то есть когда ты делаешь для себя кого-то очень важным — ты его уважаешь. Это другое, чем та любовь, о которой я всё время говорю — любовь-жалость. Я всё думаю, как они соотносятся друг к другу? Они конечно идут бок о бок: любовь-жалость — это переживание любви, то, как я ощущаю для себя любимого человека, а любовь-уважение — это скорее что-то у самых истоков или причин. Уважение и жалость для меня совершенно друг другу не противоречат: то есть жалость у меня совсем не в таком смысле, чтобы перечёркивать уважение. А именно как чувство, что я могу что-то сделать для, сделать осознанное, улучшить что-то для человека.

А любовь-уважение — она не вполне осознанная; и если сильно любишь человека, ты просто не задумываешься об этом, какая-то другая сила, вне воли разума, заставляет тебя действовать. Мне совершенно необходимо признание любимого человека, и за одну только благодарную искорку в глазах я пойду на бой с ветряными мельницами, и, быть может, даже выиграю. Ради того, чтобы человек ценил меня, ради одного этого осознания, можно сделать очень многое, и все подвиги — то есть то, что не делал раньше — они так и делаются, ради этого, ради признания.

Напротив же, когда я вижу антипатию любимого человека, это меня повергает в какое-то совершенно глубочайшее уныние. Ведь если не любит и не ценит тот, от кого ждёшь внимания и оценки — то зачем тогда жить? Как жить, если некому тебя оценить, для кого жить-то, в самом деле? Я независим от мнения большинства, но, в противовес этому, я очень зависим от мнения нескольких человек. Я не умею жить просто так, сам по себе, просто жить и всё тут — и в этом, пожалуй, моя большая слабость…

Гимн одинокому мне

Всё это великолепное лето я никак не мог толково расстроиться, каждый раз говорил я себе: ну ничего, вот вернётся она, и всё само собой пойдёт на лад. И в этом ожидании всё имело свой смысл, каждый солнечный день, и я гнал глупую мысль, о том, что, конечно, что может измениться, то что ты так влюблён — это тебя не приближает, это тебя, скорее, удаляет.

Так что действительно, чему бы меняться теперь: я как был при своём, так остался при своём — и даже ничего не потерял, пожалуй; вот только скажи, отчего когда считаешь дни до — мечтается лучше, чем когда счёт начинает идти в минус? Ведь не всё ли равно, сколько осталось до того, что не может произойти в силу того, что оно совершенно не подразумевается.

И, собственно, всё равно: продолжать ли верить или погрузиться в сладкое и приятное отчаяние, такое, когда кожа не чувствует уже мелких булавок привычных расстройств. Они друг друга стоят: надежда и безысходность, они не параллельные прямые, а лучи, исходящие из точки где-то очень далеко.

Одна простая и весёлая вещь мне нравится, и я её как-то слушал это время всё, особенно когда приближалось целительное состояние отчаяния — я отодвигал его этой мелодией. А она и не такая весёлая на самом деле, она как раз такая отчаянная, если прислушаться. Она как гимн одинокому мне — пора бы успокоиться, камрад: всё дико хорошо, и так же хорошо будет всегда.

Tequilajazzz — Кататься

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Любовь есть

…Это было давным-давно, в дни, когда Элвин ещё смотрел телевизор. Помню, что очень сильное впечатление на меня произвела одна вполне обыденная телепередача. В ней было интервью с учёным, довольно почтенного возраста, который рассказывал о своём исследовании химического объяснения так называемой любви. Он подробно поведал о том, что все чувства, притяжение, влюблённость и целая гамма переживаний регулируется несколькими гормонами в теле человека, которые генерируются организмом в ответ на внешние раздражители. Указывались и обосновывались разнообразные симптомы остро патологического состояния влюблённости: резкие перепады настроения, погруженность в себя, снижение аппетита, повышенная возбудимость в присутствии объекта любви, и острое беспокойство в его отсутствии. Этим он доходчиво объяснял все виды любви и привязанности: половой, дружеской, родственной, материнской — простой химией.

И вот, наконец, журналистка спросила его:

— Так всё-таки, любовь — она есть?

Тогда старик нахмурился, снял очки, некоторое время их разглядывал и, блеснув влажными глазами, тихо ответил:

— Да. Любовь есть.

На этом передача закончилась… Но я на долгие годы запомнил лицо пожилого учёного и эти негромко сказанные слова.