Архив метки: дождь

Путь времени

когда идёт дождь
когда в глаза свет
проходящих мимо машин —
и никого нет
на дорожных столбах венки
как маяки
прожитых лет
что ты — в пути…

Когда-то мой рай был где-то там, впереди, и я неуклонно двигался к нему, недостижимому, но всё же наступающему, нахлынывающему жаркими волнами. И ничто не могло остановить этого движения. Тогда мне казалось, и сейчас впрочем кажется по инерции, что человек просто не может уклониться от духовного развития. Что все препоны — по конечному счёту временные, и, соответственно, зло — это небольшая техническая заминка на вечном пути к добру, а тьма — таинственная прелюдия к вечной арии света.

Тогда почему теперь вдруг мой рай оказался позади? Всё лучшее и светлое стало вдруг достоянием прошлого. Моё будущее куда-то исчезло, и я пока не смог понять, как это так вдруг. Вечное движение не прекратилось, но сменило свой поток на противоположный. Жизнь как будто хочет показать мне оба состояния, окунуть меня в вечное падение «с небес, сквозь землю, в ад». Чтобы и я оказался на месте всех этих смертных.

Волшебное, манящее прошлое, в которое нет возврата, потому что оно там, оно прошло. Ты можешь вернуться в те места — но они изменились. Ты можешь встретить тех людей — но они изменились. Ты хотел побыть бы собой, хотя бы час, хотя бы минуту — но ты изменился. Тебя нет.

Вот как выглядит настоящая тьма, но тьма ещё впереди. Вот как выглядит зло, но воображение рисует мне всё большее и большее зло, которое не случилось ещё, но случится. Вот так, значит, выглядит мир смертных.

«Суть времени» случилась со мной где-то на повороте. Я не могу сказать определённо, что причина в ней. Но философия Кургиняна, начавшись как развёрнутое продолжение, возвышение той жизненной логики простого мужика, которой я так хотел пожить, постепенно, незаметно выстроила обоснованное проклятие той жизни, которой я жил. Шаг за шагом, глубоко и неотвартимо последовательно, моё движение к раю было опозорено и принижено, как не соответствующее ни православным, ни русским канонам. И одновременно новая философия, как будто бы глубоко русская, продолжающая, расширяющая одновременно и православное христианство и коммунистическую философию, и сдружающая их — оказалась одновременно и утверждающей, что мир вовсе не представляет из себя добро и свет. Кургинян, напротив, исходил из того, что мир — это тьма, а человек в ней — маленькая точка, вынужденная с этой тьмой бороться. И эта философия удачно легла на мой незаметный поворот в жизненном движении. Я, повторюсь, не могу сказать, что философия Кургиняна послужила причиной — хотя бы потому, что различные вторичные аспекты этой философии слишком наполнены жизнеутверждающими посылами. Но так или иначе, положение меня, окружённого тьмой, вдруг получило полнейшее философское обоснование.

Я полагаю, что для человека, который изначально чувствовал мир так, это краеугольное положение философии «Сути времени» не носило в себе такого мощного удара — оно как раз осталось для него незаметным в силу само собой разумеющегося. И людей привлекало как раз всё то другое, что есть в философии Красного проекта, где речь идёт как раз о движении к свету, о строительстве рая. И я видел этих людей, которые двигались к раю не в силу той неотвратимости, с которой двигался я, а из внутренней силы преодоления этой ощущаемой ими ясно тьмы. И я увидел, что я на самом деле слаб, и я не источаю свет и добрую силу, а просто плыву по божьей воле в волнах чьего-то чужого света и чьей-то чужой доброй силы. Я конечно догадывался и раньше о своей больше созерцательной роли, но не мучался ею, так как моя философия относилась к такой роли вполне снисходительно: ведь если есть только свет и развитие, не всё ли равно, с какой скоростью ты движешься, а роль наблюдателя от высших сил почётна и важна. До этого упрёки я слышал, в основном, от Высоцкого — «хорошую религию придумали индусы…». И ещё, я видел и тьму раньше, но тьма мне казалась не столько страшной, сколько захватывающей, как бездна ночного неба. Мой страх как будто всегда был со мной, но он всегда был лишь мелкими крапинками угля на белой извести.

Дальше были попытки срастить то и то, применить то немногое, что оставалось у меня после разгрома, оказаться зачем-то полезным этим светоносным людям, преодолевающем вселенскую тьму. Две философии, два жизнепонимания, которые как-то дружили раньше, начали бороться во мне. Но движение жизни уже повернуло. Я не был уже в потоке собственной светлой силы, и хотя я был в потоке светлой силы моих товарищей, я уже не совершал подвигов, каких мог бы совершить когда-то в светлом прошлом. И если для философии Кургиняна поток светлой силы людей и был тем раем, а люди и были богом — то для меня в этом был только слабый отголосок моего рая и моего движения к свету.

Так я барахтался, пока наконец не случилось то, что в конце концов неизбежно случается с людьми, если ты начинаешь их неумеренно обожествлять. Я уже как-то оговаривался, и скажу ещё раз об одном принципиальном положении этого дневника, которое я взял на вооружение с некоторых, теперь уже давних, пор: я могу говорить о себе всё, потому что информация должна быть свободна и доступна и уроки моей жизни кому-то могут быть не только любопытны, но и полезны; но говорить о других вещи глубже и «тайнее» определённого уровня я не имею морального права. Да и собственно не так важно, чем именно разочаровали меня эти добрые и хорошие, в общем-то, люди. Всё человеческое, ничего адского, то есть ничего настолько человечески адского, как нынче на украинах, например. Просто дальше я не смог — не столько из-за них, конечно, сколько из-за себя. Их движение к раю, может быть, только-только началось, только-только входит в ту уготованную Красным проектом стезю, и мне, вошедшему в неотвратимое пике, делать там стало нечего.

Так я ушёл из «Сути времени». Конечно, это ничем не помогло, так, принесло локальное облегчение от отсутствия необходимости изображать из себя того, кем я не являюсь и быть не желаю.

Где счастлив был — туда не возвращайся. Да если б можно было… Я изо всех сил — или не изо всех? — замедляю своё падение. Замедляю, как могу, но не могу изменить знак, не могу сделать то, что уже было, тем, чего ещё не было. Как это раньше удавалось? Может потому удавалось, что и не было ещё ничего, и я только предвкушал, подозревал, как ворочаешься во сне перед Днём рождения, в предвкушении и ожидании, совершенно не зная, какие подарки родители тихо и незаметно поставят ранним утром у твоей постели, чтобы праздник твой начался с сюрприза, сразу, как проснёшься. Не помню, не получается туда вернуться даже памятью. Только блуждающими, неуловимыми тенями чувств.

Эту песню я посвящаю себе и прочим простым смертным.

на дороге туман
нам мерещится дым
ты уехал за счастьем —
вернулся просто седым
и кто знает какой
новой верой решится эта борьба
быть
быть на этом пути —
наша судьба

Эротика

Суббота, шесть утра.

Темнота, за окном дождь. Я не знаю, почему мне не спится. Ведь хорошо, и сердце успокоилось рядом с тобой, и за тёплыми окнами почти совсем не слышно шуршания. Почти — почти полная тишина. И ты дышишь тихо-тихо, прижавшись щекой к подушке, плотно сомкнув красивые ресницы. Контуры в полумраке желтовато-серы, почти неузнаваемы. Твои маленькие, мягкие пальцы воском растеклись по наволочке. И ты не похожа сама на себя, и, наверное, я не похож, если бы кто-нибудь мог меня увидеть.

Но никого, кроме нас, тут нет.

Никого, кроме тебя, меня и детства.

Моё детство прячется где-то здесь, затаившись в тенях. В пыли под столом, в щели за батареей, в углу, за отошедшими обоями. Оно ещё боится меня, сонного и злого, и сонливость почти прошла, а злоба ещё долго-долго будет длится.

И только твоё детство не прячется, ведь ему здесь некого боятся. Оно кружится вокруг тебя, оно спит с нами под одеялом, оно любопытно выглядывает из-за подушки. Оно только что попало в мир, где всё странно и ново. Оно так стремится сюда, откуда моё детство хочет бежать; твоё тащит тебя сюда за шкирку, заинтересованное, к своей гибели, моё же тащит меня обратно.

Где-то они встретятся, по дороге, в предрассветном сумраке, в тёплой комнате, где дождь пульсирует за тройным стеклопакетом. И оба останутся живы, придя к соглашению.

В субботу, в шесть утра.

Живёшь только дважды

У какого человека нет мечты о заветном крае, в котором он бы хотел быть, и заветном образе, в котором бы он хотел себя видеть?

Неважно, насколько исполнимо то, что человек видит, и каковы его трезвые шансы овеществить свою мечту — это не вопрос трезвости, это какая-то совершенно другая категория, не разумная, и даже не чувственная, а как будто другая жизнь. Живёшь две жизни: одну видимую, ощущаемую, оцениваемую, как шоссе серого асфальта, по которому несёшься от рождества к неизбежному финалу; и другую жизнь, которая живая, яркая, кипит внутри, освещает, греет, зовёт.

Окружающий мир балует красками, и, поискав, можно найти много примеров объективной красоты: серебристое зеркало озёр и луж, сурово скукоженные пальцы деревьев, клубящиеся тучи, пахнущие дождём, головокружительные запахи позднего мая, цвет яблони, черёмуховый цвет, контрастно играющий на зелёном цвет сирени. Разнообразные оттенки пасмурного неба: и серые, и сизые, и угрюмо-синие, и красноватые, и горяще-оранжевые; наконец, дождь: то грустно-плачущий, то льющий воду, то вдруг распирающий озонной чистотой, то колющий вспышками молний.

Это очень красиво; но то, что снится, то, что видится, то, каким помнится, каким представляется — оно гораздо, на порядки красивее. Субъективная красота скрывается за сухой коркой видимости, как за невзрачной оксидной плёнкой скрывается блестящий металл: только колупни, надрежь, просверлись внутрь.

Я понимаю так, что не только человек, но вся природа живёт двумя жизнями, это не есть субъективное ощущение, свойство мозга, это — устройство мира, какое-то другое измерение его. За коркой очевидности есть что-то другое, что не возьмёт фотоаппарат, но зато глаз может увидеть; и чем чутче глаз — тем более он это видит.

Человек смертен. Когда он, окоченев, превратится в такую же корку, внутреннесть его углубится за грань поверхности видимости, прикоснётся к внутренним, неочевидным слоям, уйдёт туда, жить в других измерениях мира, в других формах красоты.

Две жизни, два мира: временная оксидная плёнка на поверхности — и нетлеющая глубь. Так, одним из самых важных качеств человека мне кажется способность отличать важное и переходящее.

Другое важное качество — способность сочетать, жить в двух мирах одновременно, не теряя из виду ни один: две жизни, две красоты.

кадр из фильма «Cypher»

you only live twice or so it seems:
one life for yourself and one for your dreams
you drift through the years and life seems tame
till one dream appears and love is its name.

and love is a stranger who’ll beckon you on
don’t think of the danger or the stranger is gone

this dream is for you, so pay the price:
make one dream come true, you only live twice

Nancy Sinatra — You Only Live Twice (James Bond OST, 1967)

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Дождь за окном

Через три дня придёт Весна, но уже сейчас чувствую, как кончики её лёгких волос щекочут мне ноздри.

Будет март — я готов щурить глаза под ярким солнцем, подозрительно обходить особо крупные сосульки и быть слегка присыпанным снегом, сбрасываемым с крыш. Я готов к тому, что в доме весна ознаменуется особым, ни с чем не сравнимым запахом, благодаря стараниям моего замечательного и горячо любимого рыжего мартовского кота. Я почти привык, и нынешней весной, уверен — запах этот станет не менее привлекательным для меня, чем для его белошёрстной подружки, живущей тремя этажами ниже — той самой, что всегда.

Потом будет апрель — я готов прыгать через раскинувшиеся ручьи, радоваться вместе с весёлой детворой, пускающей пенопластовые кораблики в дальние плавания — сквозь ручейки и каналы, по реке-Оби к далёкому Северному Ледовитому. Я готов, чертыхаясь, по ночам проваливаться в лужи и ловить за шиворот капельки с карнизов — всё те же самые.

Настанет май — и я готов снова ходить босиком, и пусть себе думают, что хотят, эки герои, шесть миллиардов двуногих. Прорежут ясную небесную ткань белые хвосты высоких самолётов, заиграют во дворах тесные компании с гитарами — ночами напролёт готов слушать через открытые окна их нестройные голоса. Проводят тёмными ночами галогенные лампы, развернётся на набережной очередной рок-фестиваль, приедут те же любимые артисты и выйдет ди-джей с легко узнаваемым голосом — тот самый.

Я готов протянуть тебе руку ночью на первое — как обычно, только приходи, солнечная подружка, только не забудь, с левого берега — в открытую, как всегда, балконную дверь. И будем вечерять: и ты — всё та же, и я — тот самый…

…Только бы снова услышать дождь за окном.

Scooter — Forever (Keep Me Running)

Карма

Сегодня в обед, по своему обыкновению, я вышел с работы прогуляться. Погода была слякотная, моросил дождик, что, в общем, вполне соответствовало мыслительному процесу. Пройдя через переход метро, вышел у Дома Офицеров; вышел, конечно же, через дверь с красной табличкой «выхода нет». План моего моциона лежал вокруг квартала по Советской и обратно по Красному Проспекту.

Карма. Видимо, это слово следует воспринимать по своему прямому переводу, а именно: карма это труд.

Живёшь, трудишься, и сам себе создаёшь условия для дальнейшего творческого роста и личностного совершенствования. Но если ты не держишь себя в достаточном напряжении, то условия, точно так же, перестают складываться наилучшим образом. Отсюда и страдания.

Это как будто ты сам себе собираешь автомобиль для дальнейшей поездки. Как соберёшь — так и поедешь. Если сборка была некачественной, то на первом же ухабе отвалится колесо… Или ещё чего похуже.

Карма — не возмездие, а здоровая радость созидания. Так же и жизнь — не сладкий бред, но собранность и ясность сознания.

Тяжело быть просветлённым, но оставаться обывателем — уже не то.

Подумав так, я улыбнулся серому дождю и зашёл в тот вход, из которого и вышел, на этот раз толкнув дверь с надписью «входа нет».

Музыка: Radiohead — Karma Police