Архив метки: человек

Спасая рядового Райана

Любовь и красоту часто путают. А ведь это разные вещи. Просто красота научилась выдавать себя за любовь. Вот я — сколько раз влюблялся. Но это всё были ощущения чего-то прекрасного, неземной красоты, лучей на картинках Шишкина, пронизывающих утренний лес. Для этого ощущения хочется найти красивое слово, и любовь — слово достаточно красивое. Но красота слова, и понятия, за ним стоящего — это не само понятие.

Есть люди Любви и люди Красоты. И хотя это деление, как и любое, чрезвычайно условно, но как и любое условное в миру деление, оно может ясно проявляться в крайней ситуации непростого выбора. Один пожертвует любовью ради красоты, другой — красотой ради любви.

Представление о том, что человек — это плоды его труда, идёт от людей Красоты. Прекрасен человек, прекрасен делами своими. Это протестантская мораль. Ты можешь умереть, Бог может забрать тебя когда Ему заблагорассудится, и тело твоё обратится в прах, но труд твой останется, вещи и богатство твоё, как воплощение твоих дел. Поэтому частная собственность — священна. И покушение на частную собственность — даже хуже покушения на жизнь, если исходить из этой логики.

Но есть и другое представление. О том, что человек — для человека, и любвь к живому человеку есть настоящая красота.

Сколько учений и сколько верований — без любви к человеку. Где любовь к человеку отодвинута в сторону восхищением перед громадной, невообразимой красотой космоса и бесчисленных миров, где правят прекрасные, великие и бесконечно далёкие боги. Знание — прекрасно. Единицы вкусивших знания спасутся, и пусть миллиарды непосвящённых погибнут.

У меня была прекрасная учительница литературы в колледже. Пусть я бросил колледж, недоучившись, но учительницу эту я запомнил. Мы проходили Евангелие. И она сделала акцент на одной притче, и через этот акцент мне стала вдруг понятна суть всего Учения Христа. Притча была о том, как пастырь бросил стадо и пошёл искать одну-единственную заблудшую овцу. «Любовь не подвластна законам математики».

Математика гармонична, красива, безупречна. Жертвование большим числом ради меньшего — это неумно, некрасиво, это попрание гармонии. Но любовь — необъяснима, а пути Господни — неисповедимы. Кто имеет любовь — тот уже имеет всё и в объяснениях не нуждается. Любовь только выражается через красоту, но сама по себе невидима и «неисповедима».

Любование красотой и любовь — не одно и то же, вот что я хотел сказать. Где же она, эта любовь, скрывается…

Куда дует ветер

Есть такая интересная тема, повсеместно звучащая, витающая, так сказать, в воздухе. Про вырождение людей. Симптомы такие: в современной цивилизации, читай — в крупных городах, стирается грань между мужчиной и женщиной, женщины подались в бизнес или, как минимум, воспитывают детей в одиночку; в отсутствии необходимости в физическом труде, мужчины перестали интересоваться физической подготовкой; пропадает понятие мужского поведения и женского поведения, заменяясь неким усреднённым общечеловеческим, плюс различные крайности типа геев или трансвеститов; люди стали менее общительными в целом, более замкнутыми, офис-дом, компьютерные игры, интернет.

При этом предлагается не менее интересное лекарство в виде возврата к первобытно-общинному типу отношений или как минимум к феодализму. Не обязательно технологически, но тем не менее, технологический дауншифт в район средних веков является важным условием. И вот тогда-то люди вернутся к своим историческим ролям, не будет всяких накрашенных женоподобных мальчиков, не желающих обременяться семьёй-детьми и всё такое. Программа-минимум — срочное воспитание мужчин как физически сильных, суровых, приспособленных к выживанию в условиях тундры и способным отоварить пару-тройку хулиганов.

Давно хочу высказаться на эту важную и большую тему, и попытаюсь сделать это, не стремясь охватить тему целиком — но так, некоторые мысли.

По поводу лекарств такого рода считаю, что это не выход: ни срочно всем валить жить в лес, ни повсеместно развивать мальчиков как суровых мужиков. Предать цивилизацию вряд ли получится, мы за неё боролись с самого начала человеческого существования; в том и суть нашего развития как человечества, чтобы манипулировать всё более и более большими энергиями и материями — по этому пути мы двигались и будем двигаться всегда. Убежим в лес — начнётся всё с начала, это не спасение, нельзя человеку жить в лесу всегда.

То же самое и про мускулы. До недавних пор, можно сказать, что и до сих пор, физическая сила была и остаётся очень важным свойством мужчины. Но это так до тех пор, пока она является необходимым условием как для выживания, так и для самовыражения. Для выживания она уже в большинстве случаев не нужна: древний человек лазил по скалам и быстро бегал за куском мяса или от хищников, а сейчас это виды спорта, выбираемые исключительно исходя из собственного интереса. Для самовыражения? Раньше воин мог показать свою храбрость, выступив с ножом против тигра. Сейчас большинство даже отъявленных храбрецов предпочтут показать свою храбрость в походах на Эверест или в прыжках с крыши с верёвкой (со страховкой) или в гонках на машинах (с ремнями безопасности). Можно ли говорить, что храбрецы уже не те? Личная жизнь всё больше становится общественной ценностью. Ну на насчёт самовыражения как привлечения противоположного пола — всё точно так же: женщина ценит в мужчине силу вообще, то есть способность совершать действия вопреки противодействиям. И чем дальше человечество развивается, тем в меньшей степени для этого нужны не только мускулы, но так же грубость и армейская суровость.

Итак, думаю, что все разговоры о возвращении к истокам — то есть к образу жизни далёких и не очень предков — лишены всякого смысла, никакого возвращения к грубому материализму не может быть.

Где-то с начала прошлого века, с начала массовой индустриализации, с тех пор, как население деревень стало объединяться в города, начался процесс насыщения человека вещами первой необходимости. То, что раньше заполучалось тяжким физическим трудом и суровым образом жизни, вдруг стало падать чуть ли не с неба. Освободились лишние силы, освободилось время. И ничего не изменилось по большому счёту: единицы, в силу талантов или обстоятельств, использовали это для новых научных достижений, для занятий искусством и умножения красоты и знаний мира, большинство же, как и раньше, пили водку и играли в карты долгими зимними вечерами. Потому что раньше не было ничего, кроме водки и карт. Но цивилизация подарила нам телевидение, а телевидение рассказало всем об утехах когда-то узкого круга аристократов. Теперь утехи эти стали общедоступны, и стали от нечего делать красить волосы в зелёный цвет, переодеваться в женское платье, заводить собак просто для красоты, играть в компьютер, собираться на ночь пожирателей рекламы, поджигать клубы. Работодатели стали платить деньги просто так скучающим людям галстуках, а магнаты он-лайн игр и магазинов на диване стали эти деньги отбирать. Мужское поведение человеку в галстуке ни к чему, дети ему тоже не нужны для нормального существования. Но всё же так было всегда, просто времени на это было меньше, а теперь времени на ерунду у среднестатистического обывателя в вакууме — навалом. Водки можно выпить больше, и сгубить печень раньше. Отсюда и разговоры про вырождение.

Поэтому лекраство может быть таким: лишить человека свободного времени, коль скоро он не будет добровольно тратить его на доброе и вечное, и лишить его интернета телевидения, чтобы не засорять мозг. Но телевидение — давно раб телезрителей, так что достаточно просто принудительно занять человека. Кто же выступит в роли истязателя и тюремщика для каждого жителя цивилизованного мира? Авторам идей возвращения к истокам, наверное, близка ядерная война и всеобщая анархия в такой роли. Вот уж точно ни на что времени больше не останется, как на поиски довоенных консервов и охранения своего секретного погреба от мародёров. Мне лично ближе что-то вроде мирового кризиса, кризиса финансового по сути, но на самом деле кризиса всей мировой потребляющей цивилизации.

Положение, когда всё дешёвое мировое производство работает на ерунду свободного времяпрепровождения, мне кажется настолько абсурдным, что не может существовать долгое время, оно нестабильно. Оно и не существует долго: ему сейчас не более полусотни лет. Хочется верить в некий инстинкт человечества, как в высшую силу, который стремиться к увеличению мощи и величия человеческой цивилизации, а не в зацикливании этой мощи внутри себя, как у вхолостую работающего генератора.

Словом, я верю в некоторые механизмы, природы которых не знаю, и мировой кризис, пусть даже наступивший с лёгкой руки мировой власти банкиров, укрепляет мою веру. В возможность тотального возвращения в средневековье при этом я верю слабо. Поэтому мне не по пути с гражданами, проповедующими суровое мужланство, материальные ценности и цинизм. Добрые, правильные тенденции нынешнего мутного времени должны сохраниться и пережить любой кризис: это мировая информационная сеть, скоростной транспорт, через это — единство и сплочённость мира, через это же — честность и открытость людей и институтов, разнообразие интересов и индивидуальность каждого человека, разнообразие творчества, терпимость друг к другу, к особенностям и неповторимому разнообразию всех людей. Такие стремления я однозначно называю прогрессом, несмотря на то, что сейчас подобные начинания находятся в жалкой, порою уродливой стадии. Но ветер дует куда-то туда.

Ну а практические соображения тоже самые обыкновенные. Делай сам, как надо — будущее наступит именно такое. Будь нормальным, здравомыслящим человеком: я не знаю здравомыслящих людей, которые бы красили волосы в зелёный цвет, балдели от аниме или вообще от чего-либо, или сидели бы на работе, рубясь в Lines. Не поддавайся на соблазн страха, не ставь железные двери и сигнализацию, не выдумывай финансовые махинации, поддерживай порядок в доме, в компьютере и в голове, не замыкайся сам на себя, не отгораживайся от нормальных людей, не общайся с психами. И всё будет хорошо.

Белый рыцарь

Ну вот, первая запись на новом хостинге. Переехала моя страничка в жаркие объятия Лекактусовского сервера. Уютнее как-то что ли… И что немаловажно — быстрее. И местов под всякие картинки и музыку к записулькам много. Чем где-то у Больших Злых Дядек Одминов.

Впрочем, он тоже Большой Злой Дядька Одмин, если подумать :)

Лекактус — человек интересный. В этой фразе две неувязки. Во-первых, «Le» — это артикль, то есть он на самом деле Кактус. Но это как с Д’Артаньяном: произносится-то «Дартаньян». Как правильно писать по-русски? Наверное, Ле Кактус. Второй момент — «человек». Стилистически правильно было бы написать: «личность интересная», потому что — лингвистический парадокс! — лично я его не знаю, живьём то есть. А «человек» — это теплее, это когда ты с этим человеком полтонны чеснока сжевал на двоих.

Так вот, Лекактус — человек интересный. Известен-то он, наверное, в первую очередь как переводчик на русский WordPress’а и плагинов, а так же как автор различной документации по установке и использованию — по-моему, я как раз нашёл его сайт, когда мучался с вордпрессовскими тегами. А потом оказалось, что он отлично пишет не только технические статьи, а всякие разные ворчалки. Ну примерно как у меня: на тему как всё плохо устроено и вообще через жопу. Читать приятно, критика разных аспектов жизни конструктивная. Что действительно меня поразило в этом человеке — это его неутомимая борьба с человеческой недобросовестностью. Фактически — живой отдел по защите прав потребителей.

А если субъективно — то есть тут я как бы попытался объективное что-то — а вот субъективно: Лекактус для меня как будто воплощение чего-то могучего, светлого и доброго. Белый рыцарь. Трудно сказать, почему. То есть почему именно. Я, конечно задавался этим вопросом, искал резоны… Но трудно сказать, почему некоторые люди имеют на меня такое магическое воздействие. Может, что-то из прошлой жизни.

Право на жизнь

Заметил за собой, что отказываю большинству людей в праве на жизнь.

Потому что жизнью, настоящей жизнью считаю нечто куда как более узкое, чем состояние, отличное от небытия.

Жизнь — это когда проснулся дома, в тепле, помылся тёплой водой (на худой конец разогрел холодную), покушал заботливо приготовленное (в крайнем разе — заварил роллтон), пошёл на работу (или не пошёл на работу, если выходной), неспеша до работы дошёл или доехал на редко когда полном и часто ходящем трамвае (почитал новости в инете, поиграл в игрушку), на работе поработал и почитал новости или баш, занялся чем-то для души. Вечером — пиво или игрушки, общение с приятными, в меру интеллигентными и добрыми людьми, возможно, реальное или виртуальное. Может быть, написать запись, может быть — помучать музыку. И залечь в тёплую и мягкую постельку.

Да, конечно, не всё в жизни так радужно. Ночевать иногда можно и не дома, и иногда не в таком уж тепле. Кровать может быть и не мягкой. Люди иногда могут быть не настолько приятны, и могут говорить всякие гадости. Да что там, иногда и электричество отключают, нет, вы можете себе это представить? Двадцать первый век на дворе, всё-таки!

В моей голове ещё могут поместиться где-то рядом и на равных чем-то похожие образы жизни. Но как можно жить совсем по-другому? Разве можно назвать это жизнью?

Разве живут люди в армии, в тюрьме, в палатках на Крайнем Севере? Разве живут бомжи на улице? Разве живут втроём в одной маленькой комнате? Разве живут в коммуналках-клоповниках? Разве живут алкоголики в вонючих квартирах? Разве живут наркоманы от дозы до дозы, от кражи до стражи? Разве живут в полуразрушенном Цхинвали? Разве живут без рук, без ног, в психиатрических клиниках, в инвалидных каталках? Разве живут две трети жизни за рулём большегруза, мотаясь между городами в вечном состоянии злого полусония?

Я отказываюсь называть это жизнью. Я отказываюсь называть людьми этих людей. Потому что я не понимаю, как — как? — так можно жить. Моя фантазия с лёгкостью представит меня королём Северных Эльфов в битве против злого Моргота, но она же пасует перед тем, чтобы представить меня жителем захолустной африканской деревни.

Я не могу примерить это на себя.

И мне не жалко этих людей, и не жалко эти жизни, потому что умереть — это ничем не хуже, чем жить вот так.

Большинство людей на земле живут как-то так. И у меня к ним только какое-то омерзение. Я не понимаю, как можно копаться в этом, как можно заниматься проблемами наркоманов — им бы просто сдохнуть, как можно заниматься проблемами инвалидов — они же не люди!

Да, говорит мне разум, тебя бы на месяц-другой…

Или вот случится с тобой, не дай боже…

Но тогда я стану другим, я перестану быть собой. Я даже не могу представить, что моё может остаться от меня в таком случае. Я просто не могу представить, какой смысл вообще будет во мне тогда. Да, я буду называть новую жизнь жизнью, я буду цепляться и за неё. Но что толку будет тогда от моей утончённой натуры, от моего стремления к писательству, к музыке — когда я окажусь в полном говне? Это будет просто бессмысленное существование.

Я знаю, что дворник нужен, потому что он метёт улицу.

Но я не могу представить, чтобы я подметал улицу.

То есть для меня подметать улицу — напрасная трата того, что я называю жизнью.

Да, случись что — сместятся, наверное, ценности. Но разве это будет хорошо? Неужели станут приятны те, кто оказался в похожей со мной ситуации? А ведь пожалуй так. И неприятен, омерзителен мне будет доморощенный блоггер, спящий на тёплой мягкой постели и отсиживающий мягкое место в душном офисе; ничего не знающий о жизни, ничего толком не умеющий, кроме как изливать через скоростное интернет-соединение всякий бред на свою богом забытую страничку; который, случись что, даже не знает, к кому обратиться, какие бумажки собрать, как с кем договориться, и как правильно подмазать; который перед нормальным мужиком своё место и мнение не отстоит, что уж тут говорить о всякой шушере, которые суть нормальные, несчастные люди… И ведь не они такие — жизнь такая!

Жизнь такая.

Invisible

Жизнь моя, какая она есть до сих пор, больше посвящена наблюдению и впитыванию, чем творчеству. Для творчества нет ни материалов, ни сил, ни особого стойкого желания.

Редко что-нибудь просится извергнуться наружу, ещё реже для этого находятся инструменты и достаточные навыки.

Я мало что из себя представляю, как полноценный человек: знающий, чего он хочет, имеющий инструменты или занимающийся обретением их. Может быть, последнее отчасти справедливо, но очень отчасти, то есть как вторичный процесс. То есть инструменты возникают, как следствие обучения, вследствие применения.

Я пока незримая тень, наблюдающая за миром, который где-то отдельно, за толстым пуленепробиваемым стеклом. Я сочуствую и переживаю, и эти чувства проходят сквозь стекло и задевают меня, но в остальном, со мной ничего не происходит — ровно как и со всяким, кто ничего не делает.

Я не люблю писать такое. То есть люблю писать, но не люблю читать — но собственно это одно и то же. Но может кому-нибудь интересно. Мне же это не бывает интересно и потом, даже через годы. Я вовсе не отслеживаю свою жизнь по фактам.

Мне нравятся добрые, сатирические записи. Стёб. Или же иногда хорошие, глубокие, чуть грустные, но без лишнего самокопательства. Парадоксально, но читая старое, именно по записям, не логичным, а эмоциональным, не описывающем меня, я и отслеживаю, каким я был, пройденный путь и изменения.

Раб свободы

Полное отсутствие нравственного начала, шутовская чехарда в мозгах, нежелание сосредоточиться, а переживание определенного кайфа в своих метаниях направо и налево, неумение подчинить себя внутреннему разуму, а безвольное метание от каприза к капризу делает человека рабом своих же слуг — хаотичных и мотивированных эмоций, в уме же это сказывается неумением видеть тонкие нюансы и по ним отличать добро от зла, оправдываемое словесами о многокрасочном мире и неоднозначности трактовок. В древности таких называли рабами свободы.

Перепуганный монстр

Лебединая сталь

Страшно мне…

Слишком я от человека завишу. Вроде бы, что хитрого, в самом деле, быть самому по себе — в душе. Отвязанным. Захотел — воплотил. И ладно, мешают чем-то конретным. А тут — опять: не так сказали, не так посмотрели, что-то померещилось. Чувства — они не то чтобы обманывают, но я совсем их как-то не так понимаю.

И, кажется, так легко: ну возьми и наплюй на свои ощущения. Действуй разумом. Ты будешь твёрд и самостоятелен, независим и непоколебим. И никто — никто — не остановит тебя такой мелкой байдой, как косой взгляд или странная интонация. Это ведь так просто! Просто наплевать.

А не просто. Потому что не верю я в силу разума, ведь если отключу чувства — то на что положиться? На разум? Нет, не доверяю я разуму. Как-то вот не заслужил он доверия. Да и не пользовался я им, не научился пользоваться, чувствами — да, учился, да плохо, видать, учился, раз такое выходит. Главное, другие живут прекрасно разумом, и всё у них как-то по-людски. И не раз завидовал я этому пути, и пытался не раз, и выходило каждый раз как-то плохо.

Как от людей не зависеть? Читатель, ты можешь есть, когда рядом никто не ест? Или, наоборот, помочиться плечом к плечу с мужиками, да хотя бы и друзьями — а не в отдельной кабинке, желательно со звукоизоляцией? Это что: правильно или нет? Это праведность или страх?

Я, похоже, боюсь и не желаю, не интересно мне жить одному, независимо. Когда ты можешь одинаково себя чувствовать в глухом лесу и на людной площади, одному дома и сидя в офисе, одному в комнате и не одному, играя с собачкой и разговаривая с начальником — быть всегда одним и тем же, быть всегда собой.

Проблема — не люблю это слово — проблема-то в том, что я не знаю, кто я сам по себе, без людей. И есть ли я, и имею ли я вообще смысл сам по себе? Помнишь: «существование объекта в отсутствие наблюдателя недоказуемо»? Вот… Я не понимаю, кто я и что я, и чего хочу, если вообще чего-то хочу.

Нажали кнопку — вспыхнул огонёк — выделилась слюна.

Мне бы на необитаемый остров, на годик. А потом — сразу, незамедлительно — в общагу, шесть человек в комнате.

А потом — к ней.

И уже ничем не обижу, и уже меня она не сможет обидеть.

А пока — больно и страшно.

«Но вот твоя боль — и пускай она станет крылом…»

Tequilajazzz — Лебединая сталь

Апофеоз

Забросил я что-то страничку совсем…

Бывает, есть настроение писать просто так, а бывает — чётко проступает вся нелепость этой игры с самим собой и немногочисленными случайно забредшими.

Весна окончательно свела с ума. И вот кажется, будто и живу просто так, ни для чего, и всё мерзко как-то, и совсем уж в сибаритстве погряз. Вот бросил пить. Больше не буду. А хамскую натуру куда денешь? Да был бы и хам, а любящий искренно человека, может я этому человеку и милее был бы. А так ведь — что на витрине, то и в магазине. Раньше казалось, что я цельный человек — а сейчас понимаю, что раздельный, как и все: вот он я, настоящий и хороший, а вот — все привычки дурные, шевелящаяся куча, тоже очень хотящая быть мною.

И подкрадывается страшная мысль… А что, если я и правда, такой как все? Ведь нет ничего страшнее! Понимаешь, Читатель, ведь в жизни каждого есть те несколько прелестей, которые и делают житиё жизнью, а не существованием вида. Для меня моя приципиальная непохожесть и отдалённость от рода человеческого — это именно та ключевая шестерёнка, без которой жить было бы невозможно. Но что, если я просто обычный лентяй, мелкий, ограниченный человек? Что, если видя свою отсталость по сравнению с другими, вместо того, чтобы развиваться, я с самого детства внушил себе, что я не отсталый — а ровно наоборот? Может быть, я простая посредственность, обыватель уровня ниже плинтуса, который нихрена не умеет по жизни, ничего по жизни не смыслит, живёт покуда удача хранит в своём мирке, а благодаря характеру своему дикому никого к себе не подпускает — и вот, называет себя из-за этого существом высшего порядка? Дорогой Читатель! А ведь пожалуй так оно может быть на самом деле!

Естественно, я не могу допустить такую мысль всерьёз — ведь тогда всё, на чём основана моя жизнь, просто рухнет. Я такой, потому что я понимаю, что я пришёл вразумить недалёких людишек. Я такой, потому что я носитель особой космической энергии, я делаю музыку, я пишу, бывает, очень неплохие тексты! И это всё получается только потому, что я такой вот, против всего и всех, непонятный многими, но ценимый редкими.

Но это ж просто смешно, Читатель! Покажите мне человека, который скажет всё это всерьёз — и я буду первый, кто обсмеёт его и отправит жить да ума-разума набираться. Потому что я сам считаю, что так жить нельзя, и мысли такие — гибельные и недопустимые. Для всех, кроме меня. Так чем я исключителен? Смотри выше! Я исключителен тем, что я исключителен. Круг замкнулся. Я не могу допустить размыкания круга и течения мысли в опасную для меня сторону — в сторону саморазрушения. Лучше пиво, лучше пусть обсмеивают и бьют — это разрушение меня не так страшно, потому что остаётся основа. Но убей это — останется-то что? Ведь весь я и есть в этом.

Я так чувствую себя, а чувствам я доверяю поболее, чем разумным раскладам. Была бы у меня точка опоры — может и взялся бы себя переделывать. Ведь что такое суровость? Это суровость по отношению к себе. Если ты с собой не суров — то ты хам, и не более того.

Я так хотел остатся наедине с собой, и вот — остался. Жалкий человечишка! Так это же жизни всей не хватит, чтобы себя достать из этой ямы, если всё это правда! Как младенец учится ходить — учиться делать простые дела, вставать вовремя, зарядку, готовить хотя бы яичницу, разговаривать с людьми, и в то же время — не обращать на них внимания, снова учиться быть собой, по-другому. Учиться этикету и вежливости, учиться терпимости, забросить на самую дальнюю полку желание учительствовать и наставлять, неугасимый пыл исправлять всё на свете. Где-то брать силы, чтобы снова и снова, через неудачи, через недобрые взгляды, через чьи-то мнения, через чьи-то наставления — делать по-своему, быть человеком.

И что страшно — нет примера. Только отдельные качества в отдельных людях. Люди ужасны! Читатель, люди — ужасны! Как же можно терпеть всю эту грязь, не подчиняясь ей? Как можно идти по-своему, когда среди отдельных лучших находок у людей в целом принято делать гадко? Находить общий язык со всеми хамами, гордецами и язвословами, с их нелепыми желаниями унизить или, как самое утончённое унижение — поучить жить. Как же можно терпеть, что жалкие людишки будут унижать посланника неба… Ой, блин, чего эт я?… Ведь нет, я худший из обывателей. Может, про это постоянно помнить? Я худший, я недостойнейший, держать это в уме, внушить себе это, как я внушал обратное.

Что же до весенних обострений… Девушек нормальных НЕТ. Я не помню ни одной. Девушки ничем не лучше прочих людишек, они горды и эгоистичны, и я по правде не знаю даже, что с ними делать. А правда, ведь мне никто не нужен. Мне очень хорошо с самим собою, смиренным служителем прекрасного. То есть правда — зачем? Чтобы в кино ходить, или красотою любоваться? Увольте, красоту они не поймут, не разделят моего понимания и восхищения; ну вот кино разве что. Конечно, для секса, как принято называть физиологические интимные отношения. Ну да, вот для этого — надо. Тут один не проживёшь, с ума сойдёшь — с моим-то хотением. А чего мне ещё хотеть? И уж тем более, что могу дать? Ну, общение. Пообщаться они со мной страсть как любят. Поначалу. А потом — суп с котом. Особенно как дело доходит до того немногого, что нужно мне. Тут Элвин сразу из «благородного скакуна» низвергается до «зверушки». Нет, ничего мне не надо. И не против давать, что хотят — но это как голодному пооблизываться. Какое уж тут общение. Оптимальный вариант — проститутка, конечно. Наиболее острословые из женского пола предлагали мне прямо не пудрить им мозг и идти к проституткам. Я думаю, они правы, но слишком мерзко мне этим воспользоваться, хотя и можно было бы раз в пару месяцев.

Да, случаются встречи изредка, выпадающие из правил. Не потому, что хотел с кем-то познакомиться или совершить «секс», а просто потому что судьбою уж так вышло. Встречи ни для чего, без смысла, без повода. Не потому, что я хотел девушку, и не потому что она искала себе мужа или дурачка поразвлечься. Это чувствуется: дыхание Судьбы. Активно чего-то искать — бесполезно. Именно потому, что для того, чтобы что-то искать, надо знать, что и зачем ты хочешь найти. А я не хочу ничего, и искать мне некого. Знакомиться с целью совокупления и прочего в этом роде — я так не могу, стыдно мне.

И обидно, что иногда они сами путают одно с другим. А стоящих девушек не встречал. Искать некого. Просто складывется иногда. Или нет.

Вот так на улице вдруг похолодало, весь мир вдруг приглушился, и я остался сам с собой, в той тишине, которую искал и которую хотел. Верхи не могут, низы не хотят. И низы не знают, чего они хотят, и верхи не ведают, чего они могут.

Всё как у людей

— Кто же ходит за мёдом с воздушными шариками?
— Я хожу.

Почему я живу так трудно, а другие просто?

Вернее, не так, конечно…

Почему у меня такие непохожие трудности?

Мне совершенно неблизки, хотя и в общем понятны, трудности других людей. Я мало сталкиваюсь с теми глобальными проблемами, с которыми сталкиваются другие. Отчасти, из-за того, что у меня совершенно своеобразные стремления, похожие на стремления других людей лишь в общем виде, но не вектором. Отчасти, потому что вот.

Почему я живу так по-другому, и хотел бы, а не получается жить как все?

Может, я горд?

О, да, я конечно горд. Без вопросов. Но не настолько, чтобы планомерно бить себя молотком по пальцам и убеждать окружающих, что это мой передовой метод забивания гвоздей.

У меня с самого детства стойкое ощущение своей необычности и, чего уж там таить, богоизбранности. В таком самом прямом, непосредственном смысле: то есть Бог для чего-то меня выбрал. Интересно бы знать… мдя. И вот теперь, в последние несколько лет, у меня ощущение, что я как будто специально отклонился от своей необычной миссии немножко в сторону — поучиться, как быть обычным человеком.

Нет, в самом деле, это стало моей навязчивой идеей на протяжении последних лет — попытаться стать обычным. Понять, как это: жить как все. То есть ну ведь не может быть, чтобы все жили глупо, а я тут один такой умный. Даже не в этом дело: а почему мне собственно вообще не наплевать, как там кто живёт? Почему мне вообще это интересно: попробовать, как все. И не просто вот попробовать из любопытства, нет, меня совесть мучает, такая простая человеческая совесть, ну как же это я живу, а другим от этого плохо? Будет ли другим хорошо, если я буду жить как все и насколько будет другим от этого хорошо?

Надо по справедливости заметить, что моя забота о людях двояковыпуклая. С одной стороны, мне невыносимо думать, что я своей жизнедеятельностью омрачаю чьё-то существование; точно так же мне совершенно непонятно, каково может быть предназначение скромных плодов моей жизни, как не людям. Я не могу делать что-то просто так, то, что никто не увидит и не одобрит. Мне понятна заповедь молиться в уединении, как раз интимное я не могу вынести на люди, да и не хочу; но всё, что чуть реальнее интимного — то я, напротив, стремлюсь принести к общественному одобрению. Пусть хоть один человек, но скажет по поводу любого моего дела, даже самого незначительного: да, ты, Элвин, это сделал правильно и хорошо. Тогда дело сделано не зря. Соответственно, дело, получившее критики значительно больше, чем одобрения — оно никчёмное, и никакое внутреннее чувство правильности тут не поможет. Что уж говорить о тех делах, которые вообще никем не замечены — они вообще не считаются мною завершёнными. Завершённое дело — это дело публичное, увиденное хотя бы одним человеком и получившее оценку хотя бы в выраженни лица, хотя бы в том, что он понял, какую именно пользу он лично от элвиновского деяния получил.

Но это одна сторона выпуклости. С другой же стороны, я совершенно невыносим в непосредственном общении, невыносим настолько, что мне самому от себя тошно. Что уж говорить о несчастных близких и родных Элвину людях. На каждое слово Элвин выскажет в ответ десять, никого не оставит неосчастливленным своей критикой, а если что-то идёт очень не по-элвиновски, то Элвин либо удаляется из мест, где всё не по-его, либо переделывает это место под себя — в любом случае, комментарии будут жёсткими и, что самое обидное, обобщающими. Оно и понятно: Элвин же богоизбранный, соответственно, устами его говорит сам Бог, никак не меньше.

Вот пишу, и самому радостно и лестно, что я такой, и ситуации даже вспоминаю с удовольствием. А уж как представлю тебя, читатель, и как ты всё это читаешь — так и вовсе день не кажется прошедшим напрасно.

Так вот, у меня такое ощущение, что ради окультуривания второй части выпуклости, первая её часть и заставила меня немного отклониться от курса своеобразности. Потому что, пожалуй, любить людей конкретно, любить их настолько, чтобы смирять свои святые порывы ради них — это совершенно неотъемлимая часть жизни для людей вообще, как я и живу и как иначе не умею.

Однако ж, у ситуации намечается и другой любопытный выход. Может быть, вообще впуклиться в обе стороны? Чёрт с ними, с людьми вообще. То есть вместо того, чтобы учиться любить людей — лучше просто научиться жить без них? Ведь мне бы этого хотелось. Это мощная грань свободы: избавиться от этой громоздкой привязанности, подгонки своего труда под человека. Этой погони за похвалой в ущерб продукту…

И вот что, я ведь редко остаюсь с самим собой. Я перестал себя слышать и разговаривать с собой. Как узнать меру своей жизни, если остался только хор чужих голосов в голове — а того единственного не слышно?

Бываю часто и в тишине, и в уединении, но суета в голове, шумы и голоса мешают встрече с самим собою. Мне кажется, что какая-то хитрая моя часть упорно работает над тем, чтобы я просто жил, и ни в коем случае не разговаривал с собой.

Я думаю, что каким бы путём не идти: к общечеловеческим ценностям или к своим собственным — в любом разе мне нужен Отпуск. С большой буквы. Что-то, что встряхнуло бы меня, нечто необычное и резкое.

Вот над этим надо подумать, но так дальше нельзя, в этом самообмане, очень тонком и незаметном — но самом трудноизлечимом. Что-то надо делать…

Я

Интересное и вдохновляющее переживание — ощущение непричастности меня.

Это похоже больше всего на тот момент, когда, будучи полностью поглощённым каким-либо делом, ты отвлекаешься и возвращаешь внимание от одной-единственной детали, которой был увлечён, во весь остальной мир. Как бы выныривашь из медитации, в которой сама деталь, сам объект, которым ты был увлечён казался не только всем миром — он казался тобой. Ты замечал за собой такое состояние, читатель? Ты смотришь телевизор, и вся комната вокруг исчезает — ты оказываешься внутри экрана. Стоит отвлечься — иллюзия пропадает. Или ты занят какой-то вещью, работаешь над чем-то — ты весь там.

То же самое — когда вдруг начинаешь испытывать это чувство к тому, что ты и окружающие подразумевают под тобой. Ты смотришь на свои фотографии — и понимаешь, что этого человека зовут «это я», но ты не чувствуешь «этого я» собою. Он как бы нечто очень важное, самое дорогое и интересное, но он не ты. Я читаю то, что писал кому-то, и живо слежу, и на какой-то момент сливаюсь с написанным, становясь тем собою, который это писал. Но, отвлекаясь, смотря в общем, я понимаю, что это не я писал, это писал «этот я». Не «он», а именно «я», но не я, который это сейчас думает.

Главное отличие настоящего меня от «этого я» в том, что меня нельзя наблюдать. Это очень важный момент. Меня нельзя наблюдать, обо мне нельзя ничего подумать, и меня нельзя никак описать. У меня нет атрибутов, вот в чём дело. У моего персонажа, с которым я отождествляюсь постольку, поскольку к нему приковано моё внимание — есть, и очень даже есть и свойства, и приметы, и характер, и привычки; но у меня — нет, я просто наблюдаю и думаю.

Второй важный момент в том, что по желанию ты не можешь оторваться от себя. Ты не можешь почувствовать свою непричастность к персонажу. Нет, ты живёшь им. Болеешь им. Чувствуешь им. Ты — это тот ты со всей этой психологией, жизнью и её ситуациями. Но если ты сможешь почувствовать, что ты — нечто отдельное, и чувствовать это по желанию, относиться к себе так, как относишься к любимому, важному делу или продукту — то это ступенька. Важная ступенька.

Пока — это только временные ощущения. Правда, появляющиеся в последнее время с заметным постоянством.

Странно, что я — это просто я. А не то, что под этим подразумевается.

Странно думать, зачем я живу. Мой смысл и есть в той жизни, в любопытстве, которое я испытываю, меняя своего персонажа и живя им. Очень понятно становится учение о том, что душа спускается в проявленный мир из любопытства, потому что ей скучно. Она набирается ощущений и возвращается в мир чистой мысли и чистого желания.

Это как раз то, что я ощущаю.

Я — это непрерывность сознания. Меня нельзя уничтожить, но на самом деле я куда более смертный, чем мой персонаж. Я умираю каждую ночь, ведь засыпая, я теряю нить сознания. А это значит, что каждое утро рождается новый я, который помнит воспоминания и чувства себя-вчерашнего. Поэтому так страшно засыпать.

Но пока я жив — я сам господь бог, они смеются надо мной — но это не я, они жалеют меня — но это лишь персонаж, который они хотят видеть, они переделывают меня — но они не смогут меня достать, я вне пределов их досягаемости. Я неизменен, и я всегда остаюсь самим собой. Это очень важный третий момент. Я — это всегда я, каким бы я ни был, каким бы не казался себе или другим, как бы ни жил, и какие бы поступки ни совершал — это всё видимость, и пустая трата времени за эту видимость переживать сверх того, что необходимо для обычного существования моего персонажа.

И момент четвёртый, вытекающий из предыдущего. Мой персонаж завязан сложными правилами игры, он зависим и обусловлен — я же свободен, совершенно и абсолютно. Он связан мнениями и чувствами людей — мои чувства к другим совершенны и нерушимы, что бы я ни делал — в мире свободной мысли никто не сможет никому повредить. Его свобода относительна, его карма сложна и запутана — моя карма так же легка, как и моя мысль. У меня нет атрибутов, только любопытство, продукты жизнедеятельности и неугасимое желание жить.