Архив метки: ад

Путь времени

когда идёт дождь
когда в глаза свет
проходящих мимо машин —
и никого нет
на дорожных столбах венки
как маяки
прожитых лет
что ты — в пути…

Когда-то мой рай был где-то там, впереди, и я неуклонно двигался к нему, недостижимому, но всё же наступающему, нахлынывающему жаркими волнами. И ничто не могло остановить этого движения. Тогда мне казалось, и сейчас впрочем кажется по инерции, что человек просто не может уклониться от духовного развития. Что все препоны — по конечному счёту временные, и, соответственно, зло — это небольшая техническая заминка на вечном пути к добру, а тьма — таинственная прелюдия к вечной арии света.

Тогда почему теперь вдруг мой рай оказался позади? Всё лучшее и светлое стало вдруг достоянием прошлого. Моё будущее куда-то исчезло, и я пока не смог понять, как это так вдруг. Вечное движение не прекратилось, но сменило свой поток на противоположный. Жизнь как будто хочет показать мне оба состояния, окунуть меня в вечное падение «с небес, сквозь землю, в ад». Чтобы и я оказался на месте всех этих смертных.

Волшебное, манящее прошлое, в которое нет возврата, потому что оно там, оно прошло. Ты можешь вернуться в те места — но они изменились. Ты можешь встретить тех людей — но они изменились. Ты хотел побыть бы собой, хотя бы час, хотя бы минуту — но ты изменился. Тебя нет.

Вот как выглядит настоящая тьма, но тьма ещё впереди. Вот как выглядит зло, но воображение рисует мне всё большее и большее зло, которое не случилось ещё, но случится. Вот так, значит, выглядит мир смертных.

«Суть времени» случилась со мной где-то на повороте. Я не могу сказать определённо, что причина в ней. Но философия Кургиняна, начавшись как развёрнутое продолжение, возвышение той жизненной логики простого мужика, которой я так хотел пожить, постепенно, незаметно выстроила обоснованное проклятие той жизни, которой я жил. Шаг за шагом, глубоко и неотвартимо последовательно, моё движение к раю было опозорено и принижено, как не соответствующее ни православным, ни русским канонам. И одновременно новая философия, как будто бы глубоко русская, продолжающая, расширяющая одновременно и православное христианство и коммунистическую философию, и сдружающая их — оказалась одновременно и утверждающей, что мир вовсе не представляет из себя добро и свет. Кургинян, напротив, исходил из того, что мир — это тьма, а человек в ней — маленькая точка, вынужденная с этой тьмой бороться. И эта философия удачно легла на мой незаметный поворот в жизненном движении. Я, повторюсь, не могу сказать, что философия Кургиняна послужила причиной — хотя бы потому, что различные вторичные аспекты этой философии слишком наполнены жизнеутверждающими посылами. Но так или иначе, положение меня, окружённого тьмой, вдруг получило полнейшее философское обоснование.

Я полагаю, что для человека, который изначально чувствовал мир так, это краеугольное положение философии «Сути времени» не носило в себе такого мощного удара — оно как раз осталось для него незаметным в силу само собой разумеющегося. И людей привлекало как раз всё то другое, что есть в философии Красного проекта, где речь идёт как раз о движении к свету, о строительстве рая. И я видел этих людей, которые двигались к раю не в силу той неотвратимости, с которой двигался я, а из внутренней силы преодоления этой ощущаемой ими ясно тьмы. И я увидел, что я на самом деле слаб, и я не источаю свет и добрую силу, а просто плыву по божьей воле в волнах чьего-то чужого света и чьей-то чужой доброй силы. Я конечно догадывался и раньше о своей больше созерцательной роли, но не мучался ею, так как моя философия относилась к такой роли вполне снисходительно: ведь если есть только свет и развитие, не всё ли равно, с какой скоростью ты движешься, а роль наблюдателя от высших сил почётна и важна. До этого упрёки я слышал, в основном, от Высоцкого — «хорошую религию придумали индусы…». И ещё, я видел и тьму раньше, но тьма мне казалась не столько страшной, сколько захватывающей, как бездна ночного неба. Мой страх как будто всегда был со мной, но он всегда был лишь мелкими крапинками угля на белой извести.

Дальше были попытки срастить то и то, применить то немногое, что оставалось у меня после разгрома, оказаться зачем-то полезным этим светоносным людям, преодолевающем вселенскую тьму. Две философии, два жизнепонимания, которые как-то дружили раньше, начали бороться во мне. Но движение жизни уже повернуло. Я не был уже в потоке собственной светлой силы, и хотя я был в потоке светлой силы моих товарищей, я уже не совершал подвигов, каких мог бы совершить когда-то в светлом прошлом. И если для философии Кургиняна поток светлой силы людей и был тем раем, а люди и были богом — то для меня в этом был только слабый отголосок моего рая и моего движения к свету.

Так я барахтался, пока наконец не случилось то, что в конце концов неизбежно случается с людьми, если ты начинаешь их неумеренно обожествлять. Я уже как-то оговаривался, и скажу ещё раз об одном принципиальном положении этого дневника, которое я взял на вооружение с некоторых, теперь уже давних, пор: я могу говорить о себе всё, потому что информация должна быть свободна и доступна и уроки моей жизни кому-то могут быть не только любопытны, но и полезны; но говорить о других вещи глубже и «тайнее» определённого уровня я не имею морального права. Да и собственно не так важно, чем именно разочаровали меня эти добрые и хорошие, в общем-то, люди. Всё человеческое, ничего адского, то есть ничего настолько человечески адского, как нынче на украинах, например. Просто дальше я не смог — не столько из-за них, конечно, сколько из-за себя. Их движение к раю, может быть, только-только началось, только-только входит в ту уготованную Красным проектом стезю, и мне, вошедшему в неотвратимое пике, делать там стало нечего.

Так я ушёл из «Сути времени». Конечно, это ничем не помогло, так, принесло локальное облегчение от отсутствия необходимости изображать из себя того, кем я не являюсь и быть не желаю.

Где счастлив был — туда не возвращайся. Да если б можно было… Я изо всех сил — или не изо всех? — замедляю своё падение. Замедляю, как могу, но не могу изменить знак, не могу сделать то, что уже было, тем, чего ещё не было. Как это раньше удавалось? Может потому удавалось, что и не было ещё ничего, и я только предвкушал, подозревал, как ворочаешься во сне перед Днём рождения, в предвкушении и ожидании, совершенно не зная, какие подарки родители тихо и незаметно поставят ранним утром у твоей постели, чтобы праздник твой начался с сюрприза, сразу, как проснёшься. Не помню, не получается туда вернуться даже памятью. Только блуждающими, неуловимыми тенями чувств.

Эту песню я посвящаю себе и прочим простым смертным.

на дороге туман
нам мерещится дым
ты уехал за счастьем —
вернулся просто седым
и кто знает какой
новой верой решится эта борьба
быть
быть на этом пути —
наша судьба