Воздержание

Утро. Прохладно, но зато какое солнце! На работу иду. Выхожу из метро. Навстречу — улыбка, такая большая и такая растянутая, что её обладательницу почти и не видно. Даже сомнения взяли: такую улыбку только что на мою нестриженную морду натягивать, да и то смотреться будет не то чтобы. Протягивает из-под улыбки листовочку:

— Проголосуйте за Игнатова, бросьте в урну.

Машинально беру листок и уже собираюсь сказать, что даже в такое морозное утро я всё равно далёк от политики, но замечаю, что уже прошёл мимо. Моя неторопливость иногда играет такие вот шутки.

Стеклянная урна, разделённая перегородкой. ЗА и ПРОТИВ. Недолго думая, я выбрал урну чуть подальше, железную. Бросая в её заполненный знакомыми типографскими обрывками ржавый желудок две аккуратные половинки бюллетеня, вижу, что я не одинок в своём выборе…

— Воздержался, — пробормотал я и умыл руки.

Садисты-мазохисты

Когда человеку тяжело, как иногда трудно войти в его положение и понять его состояние. Наши садистские причуды, когда мы озлоблены, устали и всё опаршивело, не знают меры и пугают отчуждённой изощрённостью, достойной самых заклятых врагов. Трудно понять, что, когда ты на пределе, любая неосторожная фраза вызывает к жизни бурлящий котёл самых забытых страстей. Как в такой момент хочется иметь того, кто выслушает — а значит стерпит всё, до конца, пока не выльешь из себя всю грязь.

И в такой момент, когда любимому плохо, мазохизм — это радость. Приятное ощущение, что ты принимаешь чужую боль и облегчаешь её. Принимаешь и упрёки в свой адрес — вполне справедливые, и огорчение, и пересыщенность круговертью обденности — всё это разом, переплетёное в тугой комок… Это приятно, потому что, когда тебе бывает плохо, твой любимый тоже приходит к тебе на помощь.

И тогда солнце, казавшееся обледенелым белым карликом, как ни в чем не бывало зажигается на полную мощь и закидыват былые тучи далеко за грань Горизонта.

Когда несправедливо обидел… Когда всё не так… Садизм-мазохизм становится взаимовыручкой и формой любви. Быть может, это и есть лучшее применение этих двух понятий, которые, как две половинки одного действа, есть единое целое.

Matrix rloeaedd

Уаслотсть пкодрадеывсатя нзааемтно. Нтасасло вермя пейерти на втнуренинй ржием эеногрсебрежнеия, кротыой беудт акатулен на птрояежини бишйжалих шсети меяцесв.

Пока сонва не наупитст весна.

Иогдна не зшнаеь сиовх прелдеов, даже счейас, лкего чатиая совшнеерно нпеоянтыне пьисемна — понишаемь, чт ное всё так прсото в эотй маьлекной косоятнй коорбке, наыкортй капюошном. Хоесчтя снвоа стать мкаьенлим и нетаезнмым, спятатрь в саымй глуохй крмаан свюо с таким трдоум наклнопеную силу. Зтаыбь про люобвь, заыбть про слнцое. Птисаь неуныныже тектсы, гвиортоь лшиине солва и птеь тихие и грнусыте пснеи… Реквием по метче.

Пртосо ваыпл пвыерй снег.

Горизонт

Он повсюду: нигде не начинается и никогда не кончается. Он размочил звуки в убывающем тумане. Он задержал падающие тучи у самой земли, когда они были уже готовы разбиться вдребезги и разбудить солнце. Но солнце всё ещё дремало. Что же ты не спишь?

Вглядываешься в его далекие мутные глаза. Он то вскрикнет предрассветной птицей, то скрипнет вдалеке ржавой железякой, то крикнет отзвуком эха.

Ты можешь долго идти к нему, можешь брести или же бежать — он не станет ни ближе, ни дальше. Не сможешь к нему прикоснуться, измерить приборами, внести в таблицы, но точно знаешь, что он есть.

Он дарит тебе Бесконечность, потому что сам он всеобъемлющ и включает всю видимость — все 180° обзора на вымышленной плосоксти, которая является на самом деле частью поверхности шара.

И ты понимаешь его, принимаешь его дар. Потом, поговорив с ним досыта, разгоняешь туман и будишь солнце.

Огненная колесница, радостно покинув его плен, выпрыгивает из-за его недосягаемой линии. И тогда Горизонт чуть отступает, оставляя простор для твоего нового дня.

Оглянись

И мир упал, мир рухнул, замёрз и перевернулся. Огарок солнца оставил на окне белый прозрачный пепел. Ты беспорядочно водил пальцем по стеклу, новыми кругами спирали наверстывая диковинный узор; иней, в конце концов, исчез совсем, превратившись в холодные капли.

Тоска. Огромным серым полотном перекатилась через четыре десятка тысяч километров к ногам твоей принцессы — такой близкой и такой любящей. Она держала край ткани и была уверена, что за сорока тысячами километров вдаль её принц крепко держит её сквозь немыслимые расстояния. Она дышала на холодное стекло и ловила последние отблески осеннего светила. И её возлюбленный страдал так же, как и она, и готов был отдать свою корону только за то, чтобы знать, где его вечная принцесса, в какой стороне света искать её: на западе иль на востоке…

Она сдерживала слёзы, она отдавалась ритмам капельных наушников, лишённых высоких частот, она украдкой наблюдала за юношей, в котором видела отражение своего возлюбленного. Но он был холоден, как позавчерашняя кока-кола из холодильника, пресная и безгазная.

Вы стояли спинами друг к другу и вглядывались в хмурый и пыльный горизонт: ты — на восток, она — на запад. Не мелькнет ли милый образ?… Осенняя листва билась о ваши ноги — это я тревожил вас; ледяной ветер трепал ваши волосы — это я шептал каждому, только одно слово…

Вместе

Рукопожатие – это когда мы протягиваем друг другу руки.

Рукопожатие – хитрая штука.

Рукопожатие невозможно совершить стремлением только одной стороны, сколь сильным бы оно не было: если только ты протянешь руку или только я протяну – рукопожатия не будет.

Быть вместе – как рукопожатие.

Peace with God

Смирился с судьбой? Ну уж нет…

Просто помирился.

Эвтаназия

Всё белое.

Ты сидишь за столом, уткнувшись правой щекой в скатерть. Всё белое, давай добавим немного ярко-фиолетового, почти сиреневого. Запах сирени? Нет. Запах яблок, яблочный запах, яблочный вкус на губах. Всё белое.

Августовский ветер слегка колышит уголок чистой скатерти. Почти чистой. Пустой стакан, в котором был сок, сохранил только запах – и оставил маленький мокрый кружочек на поверхности стола. Звук «сссс», да, именно такой, далекий и ненавязчивый, но именно тот звук. Пожалуй, добавим ещё жёлтый оттенок, совсем немного, а белый пусть доминирует. Ведь сегодня Яблочный День.

Ты растешь назад. Ты долго ждал меня; но поверь, я ждал этого момента дольше. Теперь мы здесь. Где-то вдалеке, за белизной, холст неба смыкается с землёй; там огромный луг с короткой травой, там белые дома и безлюдные узкие дорожки, там есть другие цвета: зелёный, голубой… Я отдаю тебе всё.

…Я отдаю тебе всё. Всё, что принадлежит тебе; не держу больше. Ты грустил – я горевал, ты плакал – я убивался, ты звал меня, но я был лишь размытым пятном, иллюзорной абстракцией, я тянул к тебе руки – но ты, не веря, отворачивался.

Так верь в меня, потому что я верю в тебя, мой ребенок. Ты растёшь назад, становишься всё младше. Пальцы правой руки прикоснулись к донышку стакана, фиолетовая пчела присела на краешек и попраивла усики; твоя левая рука соскользнула со стола и упала на колено. Ты отбросил всё чужое, и готов остаться с тем, что действительно твоё. Я слышу, как бьётся твоё сердце, всё медленнее, но настойчивее. Остановилось; ты пересёк границу.

Когда-то ты был скован страхом, но ты победил его, помнишь? Как Люк Скайвокер, волшебным мечом с виртуальным лезвием. Ты победитель перед собой, а уж передо мной тем более; этот мир что-нибудь да значит, да? Видишь, как много он значит? Подвиг второй: и ты уже видишь свои настоящие руки. Значит, ты приближаешься ко мне, сын: ты готов сказать что-то миру, а мир готов тебя приютить.

Слово смерть для тебя всегда равнялось слову жизнь; и вместе они равнялись всему, что у тебя есть: белым зданиям, ровным дорожкам, свистящему звуку, белой скатерти и блюдцу с яблоками. А это значит, что смерть – просто выдумка того, кого ты победил, и чьё имя никогда больше не прозвучит в твоём доме. Есть только жизнь.

Оживи теперь и восстань!

Пчелка вспорхнула с ободка стакана и тишина дрогнула. Серце забилось, отсчитывая Сердечные Секунды, единственное, чем меряется эта жизнь: то становясь быстрее, то, в самые ясные минуты, замедляясь до тишины. Ты поднимаешь голову, и в первый раз смотришь на меня этими глазами. Может быть, скоро ты научишься улыбаться. Да, это мы; в самом деле мы, сынок. Ты хорошо видишь в ярком свете.

Всё – ярко-белое с сиреневым и немного желтоватое.

Ты радуешься – я ликую, ты улыбаешься – я торжествую, ты делаешь шаг – мы побеждаем.

Позови меня, когда отдохнёшь и наберёшься сил: займёмся архитектурой; а пока – возьми лист бумаги и медленно обведи контур ладони фломастером. Я сделаю то же, а это значит, что мы пожимаем друг другу руки.

Как у вас говорят, когда уходят? Да, я неторопливо сваливаю, и только белый свет и тихий свистящий звук – моё имя – напоминает о том, что, как и прежде, мы снова вместе, моё возлюбленное чадо и мой верный друг.

Лёгкий аромат яблок.

Всё белое.

Beautiful Mind

Бывает так: долго мучаешься вопросом, задаешь окружающим, но никто не может объяснить толком, в чем фишка. Но потом, когда наконец-то понимаешь сам и пытаешься донести свое новое понимание вопроса до других — встречаешь ту же китайскую стену непонимания, которой отгораживался до этого твой beautiful mind… Это вопросы, на которые нет ответа, потому что ответов много и так просто ими не поделишься.

Я все не писал о событии, которое по важности может вполне состязаться с рождением — мне казалось, что я не смогу подобрать правильные слова — ведь любых слов мало, чтобы описать крик новорожденного. А говорить об этом лексиконом тракториста или программиста не позволяет орган, который иногда, если его ненароком задеть, выдает себя за совесть.

Нашёл свою половинку? Похоже, приятель, ты стал бояться громких слов, жизнь затюкала тебя, и чем более ты казался себе прямоходящим и самодостаточным, тем более превращался из веселого муми-тролля Водолея в хемуля Козерога.

Ты прости, родная, что о тебе так вот, в двух словах, жуя на ходу бутерброд — в двух словах — оно самое лучшее, то, что в этой маленькой фразе, остальное пусть остается в тишине. Мне все еще кажется, что ты — игра моего разума, поэтому щипай меня иногда за бородавки — это будет значить, что мы все еще живы; а может, просто спим, взявшись за руки.

Можно ли любить, не зная наверняка, что такое любовь? Узнать, чем отличается радость от радостности, грусть от печали, достаток от достаточности, а fashion — от богатства души… Знаешь ответ, но не можешь им поделиться. Мне кажется сейчас, когда иду по родным улицам и смотрю на знакомые места, что я как будто снова в детстве с его ослепительным солнцем; что жизнь только-только началась, и моя красная лимфа не истекет более — ты исцелила мою рану; и все, что было до этого — все имеет смысл, оно как почва или как семя, которое дает теперь первый зеленый колосок.

Я скучал по тебе. Хочу ли я снова стать прежним водолеем, теперь, когда ты — та часть, которой мне так не хватало? Знаешь, ты и есть мой муми-тролль… My Beautiful Mind.

Ванёк и любовь

Любовь это творчество, — подумал Ванёк.
Тебя наполняет вязкая субстанция, подходящая к самому горлу, сердце начинает биться чуть чаще, кровяное давление становится чуть сильнее. Это происходит из-за выброса в кровь особых гормонов, что может быть вызвано звуками, запахами, зрительными и тактильными ощущениями. Но ты никогда, никогда не знаешь точно, из-за чего: увидел ли ты девушку, собаку, облако, соседа, цветок, девушку соседа или собаку девушки.

Любовь это творчество, — сказал Ванёк вслух.
Может быть, ты начинаешь острее видеть или острее слышать, но это лишь так кажется. На самом деле ты знаешь, что ты причастен ко всеобщему процессу, и кто-то так же наполнен этим веществом, как и ты. Кто-то тоже называет это аффинити, эйфорией, выбросом адреналина, влюблённостью, опьянённостью, пиком активности, повышенным давлением. Кто-то тоже знает, что ты есть и скучает по тебе, и ты чувствуешь себя отделенной частицей огромного океана, и ты возвращаешься долгой дорогой домой. Ты понимаешь то, что никогда не понимал, и никогда не поймёшь, а если и поймёшь, то сказать не сможешь.

Любовь это творчество, — записал Ванёк на листе бумаги.
В час ночи, вдвоем, прижимая её все сильнее, ты — чайник без терморегулятора, вскипаешь и выплёскиваешь то, что накопилось, но не то, что переполняет. И ты не можешь избавиться от жгучей ауры, ты будешь дробить камни, изводить в ручке чернила, елозить смычком по струнам, но оно не покинет тебя. И ты лежишь, и смотришь на неё, а она уже спит, но ты держишь её за руку, слегка сжимая, пытаясь угадать в темноте черты её лица, простые и знакомые при свете и такие таинственные сейчас.

Любовь не страсть, не привязанность и не слова. Любовь — она не к кому-то, она просто.

Любовь это творчество, — сказал Ванёк своей любимой.
— Ничего ты не понимаешь, — возразила она и улыбнулась:
Любовь — это когда любишь.