Photosynth

Давненько слежу за потугами мелкомягковцев в сфере технологии Photosynth.

Впервые увидел такое на сайте Microsoft Live Labs, наверное, с годика два тому назад. Тогда был только общий концепт, типа будет так-то и так-то. Фотосинт — это такая система, которая обрабатывает некоторое (большое) количество фотографий одного и того же места (или объекта), с разных точек — а потом восстанавливает примерно трёхмерную структуру местности или объекта.

Пока мощность восстановления ограничивается осторожным построением ключевых точек и организацией фоток относительно друг друга. То есть теперь фотки одного и того же места можно смотреть не подряд, а так, как они и были сняты, рассматривая их как бы с точки зрения находящегося на местности фотографа.

В таком виде оно уже работает: можно посмотреть чужое, и залить свои фотки для обработки.

Если фоток объекта достаточное количество — то можно рассмотреть его со всех сторон, а если фотки сделаны внутри помещения или просто замкнутой улочки — то можно и побродить.

Конечно, всё это как-то сыровато, то есть не чувствуется раскрытия всего потенциала системы. Вот когда система научится выдавать не просто набор висящих в пространстве фоток, а натягивать их в качестве текстур на трёхмерное представление… Я думаю, скоро дойдёт и до такого.

Кроме трёхмерного режима, там есть ещё и просто режим стола с ляжащими фотками в ряд. Что прикольно — можно довольно плавно перемещаться между фотками, быстро приближать и удалять любую. Как будто перед тобой реально этакий рабочий стол. Жалко, что канал должен быть толстым: моего мегабитного для этого маловато. Такая штука должна быть локальной — тогда и скорость будет приемлима. Вот это будет удобно, если сделают.

Мой пробный фотосинт вот тут.

Забавное: в шестом експлорере ихний же мелкомягкий сайт смотрится с недочётами, например, серость вместо прозрачности в png. Сам фотосинт как плагин работает пока только с експлорером и файрфоксом.

Первая заповедь айтишника: работает — не трогай!

Эту заповедь я как раз частенько нарушаю. Зачем апгрейднул движок «Домашней странички» до версии 2.6.3 — непонятно. Вроде нормально всё работало.

Качнул лекактусовскую сборку, которая повер пак. Много лишнего там, но много и прикольного. Вроде завелось спокойно всё.

В связи с этим сайт вчера почти не работал. Сделал кое-какие изменения, например в новом модуле OpenID (нахрен только он нужен вот, и старый был ничего) можно писать комменты под опенид, только если комменты от незарегистрированных разрешены. Ну, разрешил. Спам повалился просто кучами.

Причём спам интересный, вида: ой, как мне понравилась ваша запись! — ну и на имени пользователя ссылка на рекламируемый ресурс. То есть я сначала не понял, что это спам, думал: вон оно как, стоило разрешить комментить без регистрации, так сразу столько любвеобильного народу перестало сдерживаться.

В общем, пять минут пребывал в эйфории, а потом показалось подозрительно. Со вздохом включил спаморез.

Mainstream

По сути, не важно, обвиняю я себя или нет, смеюсь над собой или же отношусь к себе с пафосом, мечтаю быть другим или же вполне устроен собою, горжусь или уничижаюсь, возвеличиваю свою жизнь или стесняюсь её…

Результат один: я какой-то вот такой.

И ничего из вышеприведённого этого факта не меняет.

И кому легче от того, что серый и довольно никчёмный человек пишет про себя, что он серый и никчёмный или же он вдруг напишет, что нет же, всё не так, он как раз не такой. Или напишет, что да, такой, но очень хочет измениться, или даже очень меняется? Никакой разницы, никакой.

Я думал, что я не такой как все. Почему? Потому что так чувствую? Или потому что не социализован? Да ну, нет, я как раз очень типичный представитель определённого социального слоя. Весьма типичный. Мэйнстрим. Штамповка. Вот со всеми этими самоощущениями что не такой как все, презрением к тупому быдлу, тягой к утончённой мистике и презрением к традициям славных дедов. Домашний, очень домашний революционер и двигатель прогресса, который, если бы не болезнь почек, двигал бы прогресс — будь здоров! — а так, извините, нет никаких сил.

Что мне больше нравится? Вот, если честно? Читать или писать? Да конечно читать! Смотреть кино или попытаться быть режиссёром? Да конечно смотреть! И так далее… В том смысле, что я очень, например, люблю чистоту, но наводить чистоту… Нет, мне нравится наводить чистоту, только сил на это никаких не хватает.

Вообще иногда не понимаю, как так можно жить, как я живу. Надо срочно меняться… Так дело не только в нагоняющем ужас размере предстоящей работы, а элементарно в том, что и меняться-то мне не хочется. Куда? Зачем? Увольте… Уж лучше написать очередную запись, какой же я редиск, и на том удовлетворить чёс самонедовольства.

Мне бы вечное туманное утро в тёплой кроватке с моей любимой. Тишина. Покой. Да ничего мне больше не надо, что уж лукавить-то, в самом деле…

Право на жизнь

Заметил за собой, что отказываю большинству людей в праве на жизнь.

Потому что жизнью, настоящей жизнью считаю нечто куда как более узкое, чем состояние, отличное от небытия.

Жизнь — это когда проснулся дома, в тепле, помылся тёплой водой (на худой конец разогрел холодную), покушал заботливо приготовленное (в крайнем разе — заварил роллтон), пошёл на работу (или не пошёл на работу, если выходной), неспеша до работы дошёл или доехал на редко когда полном и часто ходящем трамвае (почитал новости в инете, поиграл в игрушку), на работе поработал и почитал новости или баш, занялся чем-то для души. Вечером — пиво или игрушки, общение с приятными, в меру интеллигентными и добрыми людьми, возможно, реальное или виртуальное. Может быть, написать запись, может быть — помучать музыку. И залечь в тёплую и мягкую постельку.

Да, конечно, не всё в жизни так радужно. Ночевать иногда можно и не дома, и иногда не в таком уж тепле. Кровать может быть и не мягкой. Люди иногда могут быть не настолько приятны, и могут говорить всякие гадости. Да что там, иногда и электричество отключают, нет, вы можете себе это представить? Двадцать первый век на дворе, всё-таки!

В моей голове ещё могут поместиться где-то рядом и на равных чем-то похожие образы жизни. Но как можно жить совсем по-другому? Разве можно назвать это жизнью?

Разве живут люди в армии, в тюрьме, в палатках на Крайнем Севере? Разве живут бомжи на улице? Разве живут втроём в одной маленькой комнате? Разве живут в коммуналках-клоповниках? Разве живут алкоголики в вонючих квартирах? Разве живут наркоманы от дозы до дозы, от кражи до стражи? Разве живут в полуразрушенном Цхинвали? Разве живут без рук, без ног, в психиатрических клиниках, в инвалидных каталках? Разве живут две трети жизни за рулём большегруза, мотаясь между городами в вечном состоянии злого полусония?

Я отказываюсь называть это жизнью. Я отказываюсь называть людьми этих людей. Потому что я не понимаю, как — как? — так можно жить. Моя фантазия с лёгкостью представит меня королём Северных Эльфов в битве против злого Моргота, но она же пасует перед тем, чтобы представить меня жителем захолустной африканской деревни.

Я не могу примерить это на себя.

И мне не жалко этих людей, и не жалко эти жизни, потому что умереть — это ничем не хуже, чем жить вот так.

Большинство людей на земле живут как-то так. И у меня к ним только какое-то омерзение. Я не понимаю, как можно копаться в этом, как можно заниматься проблемами наркоманов — им бы просто сдохнуть, как можно заниматься проблемами инвалидов — они же не люди!

Да, говорит мне разум, тебя бы на месяц-другой…

Или вот случится с тобой, не дай боже…

Но тогда я стану другим, я перестану быть собой. Я даже не могу представить, что моё может остаться от меня в таком случае. Я просто не могу представить, какой смысл вообще будет во мне тогда. Да, я буду называть новую жизнь жизнью, я буду цепляться и за неё. Но что толку будет тогда от моей утончённой натуры, от моего стремления к писательству, к музыке — когда я окажусь в полном говне? Это будет просто бессмысленное существование.

Я знаю, что дворник нужен, потому что он метёт улицу.

Но я не могу представить, чтобы я подметал улицу.

То есть для меня подметать улицу — напрасная трата того, что я называю жизнью.

Да, случись что — сместятся, наверное, ценности. Но разве это будет хорошо? Неужели станут приятны те, кто оказался в похожей со мной ситуации? А ведь пожалуй так. И неприятен, омерзителен мне будет доморощенный блоггер, спящий на тёплой мягкой постели и отсиживающий мягкое место в душном офисе; ничего не знающий о жизни, ничего толком не умеющий, кроме как изливать через скоростное интернет-соединение всякий бред на свою богом забытую страничку; который, случись что, даже не знает, к кому обратиться, какие бумажки собрать, как с кем договориться, и как правильно подмазать; который перед нормальным мужиком своё место и мнение не отстоит, что уж тут говорить о всякой шушере, которые суть нормальные, несчастные люди… И ведь не они такие — жизнь такая!

Жизнь такая.

Ура!

Пофиксил обрывающийся фон в коротких страничках дневника. Например, в Эбауте.

Обрывки сна

В детстве. В раннем детстве. Когда всё только-только начинается, когда ты невинен и чист, когда опыт равен нулю, душа светла и ум не замусорен. Тогда каждое твоё слово — молот судьбы.

И если назовёшь что-то красивым, то всё искренне, от чистого сердца — значит, оно самое красивое, и никогда, ничего красивее ты не видел. Ты изумлён: ты видишь бога.

И если скажешь: люблю — самое свое первое, самое нежное, в это слово вложится всё, о чём мечтал, все чувства вложатся в слова, произнесённые робким шёпотом. Это Люблю — самое большое Люблю в мире.

И если скажешь: навсегда, то сердце твоё готово к вечности, и оно верит в нерушимость ощущений, в правильность курса. Твои слова — самые искренние, твоя вера — незамутнённая опытом.

Я столько видел красоты, что слово истёрлось. Я столько раз говорил «люблю» — что от искренности не осталось и следа. Я столько раз верил, что навсегда — что боюсь произносить это слово, зная, что нет ничего вечного.

Как же мне теперь сказать тебе, что ты красива? Сказать, и не засмеяться грязным смехом. Как сказать тебе Люблю? Сказать, как в первый раз. Как в первый раз. Как сделать так, чтобы это было первым разом? Если и бывают настоящие чудеса — то это было бы чудом. Да, я может быть, уже не помню, и да, может быть, мне уже совсем безразлично, когда и кому, и сколько раз я это говорил. Это неважно потому, что моя прошлая сознательная жизнь стала для меня словно ночным кошмаром, после которого я, наконец, проснулся — но в голове носятся обрывки сна, которого я уже не помню, и мне слякотно и душно. Я хочу чуда, чуда, которое не могу сам исполнить. Ещё большего чуда, чем то, которое произошло и продолжает просходить. Но небеса сделали своё дело, и теперь молчат.

Как же теперь можно сказать «навсегда»? Я столько раз встречал свою половинку… Я столько раз встречал свою половинку, а потом разочаровывался, а потом — страх и боль, слабость и грязь. Как же мне доказать тебе, как же мне доказать себе? Как же поверить, что я вдруг не ошибаюсь, теперь-то, после всего? Как же сказать эти слова раз и навсегда, где взять искреннюю, детскую веру?

А нигде. Негде.

Сколько же отпущено нам? Несколько месяцев, год, два? Где тот ребёнок, которому не придут в голову такие пошлые мысли? Где он во мне, неужели совсем умер или же заблудился? Я знаю, что ты — та самая, но я хочу знать так, как знает герой сказки, влюбляющийся один раз и навсегда в свою навеки суженую! Я верю, что навсегда — но я хочу верить в десять раз сильнее, как верю в бога, в солнце, и во вселенскую доброту. Я никогда не верил до конца, и теперь верю сильнее, чем когда-либо, но мало, мало!

Я хочу убить своё прошлое — чтобы оно умерло, чтобы его вообще никогда не было.

Мне бы волшебный красный карандаш — и я перечеркну всё, что было.

Мне бы волшебный ластик — и я вытру из книги жизни все напрасные слова и жалкие чувства.

Мне бы волшебные крылья — и укрою тебя от теней моего призрачного вчера.

Мне бы чистую скатерть…

Я хочу родиться заново, совсем заново, чтобы супер-ярко, чтобы сомнения умерли и издохли в один момент, чтобы не осталось боли совсем, даже той чуть-чуть, чтобы всё было идеально совсем, а не почти.

Но не дано человеку такого.

Ничем не доказать до конца. Никак не верить без сомнений. Никак не радоваться без боли. Никак не любить без раздражения. Таков человек, и бывает иначе лишь в краткие мгновения единения, непохожего ни на что в моей жалкой жизни; так бывает лишь в ярких снах, которые стали сниться мне почти кажду ночь. И каждый раз — ты, и каждый раз — с тобой, и у меня нет более искреннего Люблю, и у меня нет иных доказательств…

Кроме того, что я с радостью прожил бы свою жизнь заново.

С тобой.

И это именно то, что я собираюсь сделать.

зови меня
я — белый снег
из крошек льда
сверхчеловек
из серебра
из бирюзы
шумят ветра
я — это ты

там, где волна
кровь глубока
и бьётся ровно сердце смерти
зови меня
я тоже в голоде огня
тебя найду, поверь мне

Dolphin — Я

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

…воспользовавшись тем, что Человечество в двадцатом столетии еще не отъелось и не отвыпендривалось после долгих тысячелетий голода и унижений…

Безжалостно вырванный из контекста кусок фразы.

Звучит как-то оптимистично, а?

Медленнее

Я вдруг понял, что я живу медленнее.

В школе я не понимал предмет, потому что его слишком быстро объясняли.

Я, увы, так и не врубился в математику.

Мне трудно реагировать на быстротекущую ситуацию и вообще на внезапности разного рода.

Я довольно медленно соображаю, хотя результаты моего мышления, насколько я могу сравнить, от этого не страдают, просто ждать их надо дольше.

Мне почти тридцать, но мой восемнадцатилетний сосед куда деятельнее, собраннее, выносливее и практичнее меня.

Моё мышление куда инфантильнее, чем у моих сверстников, и психологический возраст куда меньше фактического.

Я очень быстро устаю.

Я упустил ритм жизни, и живу в собственном.

Лета мелькают: кажется, только справляли новый год — и вот, на носу следующий.

Я не спешу жить.

Я собираюсь жить очень, очень долго.

Малыш, не торопись жить и ты.

Всё время мира — наше.

we have all the time in the world
time enough for life to unfold
all the precious things
love has in store

we have all the love in the world
if that’s all we have
you will find
we need nothing more

every step of the way will find us
with the caress of the world far behind us

we have all the time in the world
just for love nothing more
nothing less
only love

Louis Armstrong — We Have All the Time in the World

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Прикольные вещи я нашёл на просторах.

Первое — это интервью Паука. Вообще, я знал, кто такой Паук. Я, например, слышал несколько песен «Коррозии металла». Но с особенностью личности знаком не был, например.

Местами очень смешно. Тип страшный, конечно.

И ещё, везёт что-то на этой неделе на забористое чтиво. Авраам Болеслав Покой. Кто это, что это — непонятно. Но очень здорово пишет. Понравилось, причём, не сразу, а на следующий день. Что нормально и вообще признак качества. Когда тебе сначала любопытно, но конкретно не нравится, может даже и из-за лени вчитываться, а потом вдруг пробирает и читаешь запоем.

Заметки — одна лучше другой. И многое — прямо в точку.

Среди прочих не менее отличных опусов, наиболее злободневен вот этот:

Термин «бидеализм» <…> означает противоестественное сочетание мечтаний об Идеальной Любви с обычным уровнем скотства в собственной биографии. Бидеалистам кажется, что грешки их собственной жизни — явление сугубо внутреннее, относящееся только к ним. Они убеждены, что если сами немного и запачкались своими поступками, то это было давно, неправда и давно подмыто. Отныне всё окружающее должно соответствовать их новому мировоззрению. Простой факт, что они портили жизнь не только себе, но и ближним, пролетает мимо их сознания.

Дя.

Эротика

Суббота, шесть утра.

Темнота, за окном дождь. Я не знаю, почему мне не спится. Ведь хорошо, и сердце успокоилось рядом с тобой, и за тёплыми окнами почти совсем не слышно шуршания. Почти — почти полная тишина. И ты дышишь тихо-тихо, прижавшись щекой к подушке, плотно сомкнув красивые ресницы. Контуры в полумраке желтовато-серы, почти неузнаваемы. Твои маленькие, мягкие пальцы воском растеклись по наволочке. И ты не похожа сама на себя, и, наверное, я не похож, если бы кто-нибудь мог меня увидеть.

Но никого, кроме нас, тут нет.

Никого, кроме тебя, меня и детства.

Моё детство прячется где-то здесь, затаившись в тенях. В пыли под столом, в щели за батареей, в углу, за отошедшими обоями. Оно ещё боится меня, сонного и злого, и сонливость почти прошла, а злоба ещё долго-долго будет длится.

И только твоё детство не прячется, ведь ему здесь некого боятся. Оно кружится вокруг тебя, оно спит с нами под одеялом, оно любопытно выглядывает из-за подушки. Оно только что попало в мир, где всё странно и ново. Оно так стремится сюда, откуда моё детство хочет бежать; твоё тащит тебя сюда за шкирку, заинтересованное, к своей гибели, моё же тащит меня обратно.

Где-то они встретятся, по дороге, в предрассветном сумраке, в тёплой комнате, где дождь пульсирует за тройным стеклопакетом. И оба останутся живы, придя к соглашению.

В субботу, в шесть утра.