Небытие и познание

В «Солярисе» Лем поднимал проблему границ познания. Вот и я начинаю понимать, где мои познавательные возможности могут закончиться, упереться в стену, не относящуюся к познанию как к таковому. Возникают такие качельки: «знание — душевное здоровье». Продвижение в самопознании дальше какой-то черты становится невозможным, потому что ты просто не хочешь знать правду, эта правда ставит под сомнение те основы, которые делают твою жизнь цельной. Ты начинаешь сомневаться в методах определения истины, это что-то вроде самозащиты организма от покушения на внутреннее равновесие.

Я понимаю, что куча людей каким-то образом победили это, то есть их методическая неуклонность и несгибаемая честность всё-таки позволили им продвинуться так далеко, как далеко может зайти познание человека и самопознание в частности при текущем уровне развития познавательных научных средств. Но мне кажется, что в их случае было не совсем так. Поскольку сама их целостность во многом держалась на непоколебимой вере в науку, а научный метод в целом соответствовал мироощущению, то и вторжение такого рода для них было менее разрушительным, вытаскивание истины не затрагивало целостность в значительной степени.

Я не хочу этим сказать, что существуют люди совсем без эмоционального внутреннего мира — вряд ли это возможно. Но я наблюдаю людей, относящихся и к себе и к миру как к достаточно сложной машине, и не видящих иного способа относиться к миру, вернее, считающих иные способы «менее эффективными». А эмоции — что ж, это просто десерт. Хотя полагаю, что не менее сладко для них какое-нибудь очередное дедуктивное открытие. А то и более сладкое, чем какая-то там душевная жизнь.

Является ли вообще мир машиной, вернее, каким образом мир может быть не машиной? Тогда чем же он может быть ещё? Сама суть последовательного восприятия, то есть логики, говорит нам о том, что мир должен, просто обязан быть устроенным ровно так, как устроено наше восприятие. Но мне кажется такая трактовка несколько лукавой. Ведь восприятие — это не константа. Она эволюционирует вслед за эволюцией в науке, и вслед за эволюцией культуры — эти эволюции дают обществу новые способы восприятия мира, которые ассимилируется и становятся как бы «врождёнными», то есть приобретаемыми каждым человеком в процессе воспитания и интеграции в общество.

Для первобытного человека мир животных, которых можно убить, мир деревьев, с которых можно ломать ветки — был машиной, но лишь отчасти, в той части, которая была им понимаема, соответствовала его бедной логике, способной усвоить и понять простые вещи, с которыми первобытный человек осуществлял непосредственные и предсказуемые действия. Но всё остальное, что было вне рамок его «научного прогнозирования», то есть было для него не только неуправляемым, но и совершенно непонятным по своей механике — относилось для него не просто к сфере непознанного, но к сфере непознаваемого. Божественного, магического — словом, чего-то такого, что относится к другой сфере, так же присутствующей в человеке — сфере ощущений чего-то иного, не относящегося к бытию вещей — к сфере небытия. Дождь, пожар, землетрясения, миграция кроликов — всё это было в божественном ведении, поскольку было недосягаемым для технического, если можно сказать, восприятия.

В наш просвещённый век эта сфера небытия никуда не делась, несмотря на совершенно явную эволюцию восприятия и методов познания. Дождь и землетрясения вышли из сферы небытия, став вещами простыми и объяснимыми. Более того, непознаваемое, по сути, объявлено наукой «вне закона»: непознаваемого нет, есть непонятное, непознанное, но тем не менее оно может быть объяснено — то есть признано де-факто, что мир принципиально устроен подобно очень сложной машине, и непознанное в ней так же поддаётся логике, как и познанное, вопрос только в методе. С одной стороны, этим была утверждена замечательная вещь, что человек может подняться на любую высоту управления миром, то есть всем существующим миром, всем бытием, поскольку он может всё познать, а если ты можешь всё познать — то вопрос управления этим лишь вопрос количества, а не качества. С другой стороны, возникло положение, при котором мир является познаваемым именно в текущем смысле этого слова, то есть познаваемым подобно тому, как может быть неспециалистом в электронике со временем познано строение микросхемы.

Но что такое развитие науки? Как бы отнеслись сто лет назад к теории, что мир состоит из волн, а вещество — это форма существования волны? А ведь эта теория подкреплена математикой, а математика и есть выражение переднего края логического мышления. Вспомним, как вообще принимались любые новые научные открытия — не обществом, а именно научной средой. Всегда было нечто большее, чем просто скепсис, это зачастую принималось как святотатство, то есть покушение на область, не предназначенную для науки, на область небытия. Чем представляется теория струн даже сейчас, как не нечто совершенно труднопредставимое? Да что там теория струн, даже теория относительности настолько запредельно неперевариваема для человеческого восприятия, что может быть непосредственно понимаема достаточно узким кругом людей. То есть научный метод такого уровня пока не стал «врождённым» для общества. С точки зрения обывателя, теория относительности — отчётливая чертовщина. Она непонятна рядовому человеку на бытовом уровне.

Бытие — это не только то, что есть и что познано, но и то, что в принципе соответствует текущим представлениям о том, что «вообще может быть». Чёрная дыра — она всё-таки «может быть», она соответствует тому, что проходил в школе, астрономии, физике. В конце концов, она имеет бытие хотя бы потому, что про неё говорят и пишут, авторитетные люди и научные организации открывают какие-то нюансы, словом, исследуют вопрос со всей человеческой серьёзностью, как нечто, что возможно исследовать научным методом. Теория суперструн — да, что-то непонятное для рядового человека, что-то уже совсем близкое к небывалому, но для человека «в теме», физика-ядерщика, теория суперструн — пусть и не представимое воображению — есть нечто вполне рассчитываемое, и для человека науки этого более, чем достаточно. Таким образом, бытие — это всё, что есть и «бывает». Но что такое тогда небытие? Это то, чего не бывает, но то, к чему человек тем не менее испытывает тягу, что окутано одновременно и тайной и желательностью.

Может ли Бог сотворить такой камень, который не сможет поднять? Какой вариант ответа подойдёт механическому богу? Никакой! И именно это делает представление о Боге, с точки зрения механической логики, бессмысленным, а значит и всемогущего Бога быть не может. Но в том-то и дело, что человек желает именно такого Бога! Ему не нужен немощный механический Бог, существующий в рамках заданного-представимого. Истинно великим может быть лишь небывалый Бог, который может и сотворить, и поднять, не нарушить Своё слово. Как же это может быть? Никак. Оно небывалое, этого быть не может, но именно это и должно быть. Бог, который может менять прошлое. Как можно изменить то, что уже было? Ведь оно уже было, и даже перемещением во времени этого изменить нельзя. Я помню, я сделал это, Господи, сделай так, чтобы этого не было, прости то, что простить невозможно, это смертный грех, я попаду в ад, потому что Ты так заповедал, но прости меня, и не важно, что этим нарушится Твоя же заповедь, ведь ты — Бог, ты можешь всё, в том числе нарушать Своё слово и оставаться всеблагим. Конечно, всё это похоже на игру слов, но слова — это логические единицы, а речь идёт именно о том, что не соответствует самой логике.

Но познание — это способ взаимодействовать, влиять, управлять, направлять. Почему для человека так притягательно то, что не может дать никакой явной пользы? Нельзя построить рассуждения о звёздах, если они одновременно и далёкие, и близкие, и круглые, и квадратные, и яркие, и тусклые, и на небе, и в луже. Однако, для дикаря наличие звёзд одновременно и в луже и на небе — уже само по себе явление небывалое. В конце концов, странное и небывалое человек со временем превратит в объяснимое, понятное и потенциально управляемое. Мы не можем управлять Солнцем, но мы приблизительно понимаем, какого рода процессы там происходят, процессы эти вполне воспроизводимые в малых масштабах, а коль скоро вопрос в масштабах — то это вопрос количества, то есть вопрос времени. Может быть, в этом и есть смысл тяги к небытию — освоить его, так или иначе, и превратить в бытие. И в таком смысле, Бог, который может то, что не вписывается в элементарнейшую бинарную логику — это далёкий и (не)достижимый идеал человека.

Как превратить непонятное в понятное, а небытие — в бытие? Эволюцией понимания как такового, средств понимания, способов мышления, способов проникновения в мир, состоящий из бытия и небытия. Ошибкой было бы подходить к небытию с инструментами бытия. Как и вообще глупо соваться в нечто более тонкое инструментами более грубыми. Несколько сот лет назад электричество было непредставимым, хотя грозу видели все. Но покажи средневековому человеку розетку, он подошёл бы к ней с кувшином, чтобы набрать в него молний. А как иначе, чем в кувшин? Набрать можно только в пустое. Батарейка внутри неполая, набрать в неё ничего нельзя. Такое представление о вещах было бы тогда принципиально естественным и логичным. Материальный мир сейчас познан гораздо глубже, чем мир человека и бытие людей. Человек представляется в большей или меньшей степени чем-то механическим. Общество — тот же механизм. Но вполне может оказаться, что такой подход столь же неправильный, как попытка подойти к молнии с пустым кувшином. Всё великое рождалось в тонком взаимодействии небытийной сферы исследователя и его собственной бытийной сферы. Как понять, что такое электричество, когда непонятно даже, как к этому подойти? Как классифицировать элементы в природе, если вообще допустить, что мир состоит именно из такого рода элементов? Таблицу классификации можно увидеть только во сне.

Но что же тогда, всё остальное, неконструктивное, неплодотворное обращение к небытию, не на явном пороге новизны, не превращающееся на глазах в точное и последовательное, взять и отбросить? Отнести только к слабости и ничему более мольбы о прощении непрощаемого перед небывало всесильным Богом? Или может быть дать «прощение» и оставить как неизбежное биение перед желанной тьмой небытия, так и не нашедшее точки перехода в технологию? Тут я уже сам не знаю, как быть. Является ли целью человека только превращение небытия в бытие, то есть познание и освоение в широком смысле? Пожирает ли он небытие как желанную сладкую субстанцию и выдаёт в итоге как побочный отброс научное знание? Или именно знание есть первейшая цель для того, чтобы обратить его в технологию для освоения и изменения Вселенной, и именно в этом цель человечества?

Тут можно заметить, что необходимое не есть желанное. Какое-то время назад человечество на каком-то этапе внедрило метод направления на пользу того факта, что люди имеют разные желания — при этом их вполне можно направить к некоторым желательным (предполагается, что для человечества) целям. В конце концов, вопрос о познании в начале заметки не случайный: может и не надо каждому «осознавать необходимость», если это осознание разрушит его целостность. Каждый человек хорош такой, какой он есть. Достаточно находить всё более эффективные пути использования тяги каждого человека к своему небытию. В таком случае, видимо, кто-то всё-таки должен заниматься общечеловеческой проектной деятельностью, а это значит, что также должен заниматься проникновением в небытие и извлечением оттуда категорической новизны, затем соотнесением этой новизны с уже известным, внесением корректировок в генеральный проект, и затем, если новизна стоит дальнейшего рассмотрения, извлечением из новизны практической пользы. Но сам такой подход уже предполагает, что люди, занимающиеся проектом, должны как бы стоять над проектом, видя его со стороны, а это значит, что сами они не могут жить внутри проекта, а проект сам предназначается для другой, более низкой касты людей, тычащихся в своё небытие. Добро пожаловать во многоэтажное человечество. Но по-другому — это только всем на равных жить внутри проекта. Что значит — жить внутри проекта — я сам пока понимаю очень плохо. Какие там должны быть отношения с небытием? Обобщение индивидуальных опытов небытия и вынесение наиболее общих мест для коллективных медитаций? Обобщение только следствий личного опыта общения с небытием? И первое и второе, конечно, всегда происходило в каких-то формах.

Возвращаясь к вопросу в начале, видимо, тут нужен какой-то другой метод, кроме попыток познать себя «в лоб». Познать себя через общение с людьми, познать себя через труд, познать себя через крайние, необычные ситуации. Внутренние области небытия — на то и небытия, что никакими инструментами взять их нельзя, только чем-то странным, ничему нормальному не соответствующим. Ненормальное — не всегда разрушительное. Вообще, я думаю, что душевное здоровье определяется дружбой между бытием и небытием в человеке.