Когда страус упадёт

Когда государство не способно нормально функционировать, люди начинают надеяться на себя.

Вот так и приходит она, эта демократия.

Боже мой, как испоганили это слово. Сейчас оно значит всё что угодно: её можно привнести, насадить, установить, ею можно оценить, как прокрустовым ложем. У вас демократии больше, у вас меньше, тут она увеличивается, там — уменьшается. Демократия стала иметь вес, размеры, географию. Демократия стала синонимом мирового полицейского, единственной по-настоящему сильной в военно-экономическом плане страны — Соединённых Штатов Америки. Демократия — это название того мирового порядка, который соответствует интересам США, и давно уже не один из самых светлых идеалов государственного устройства.

Когда государство перестаёт защищать граждан, они сбиваются в стаи, в государства внутри государства, чтобы иметь возможность защитить самих себя. Ведь плохо государство или хорошо, сильно оно или слабо — инстинкт самосохраниения никуда не денется, люди всё так же хотят жить, и желательно жить хорошо. Ярчайший пример государства внутри государства — система воровских понятий. Принцип существования этой системы гораздо более суровый, чем тот, который люди увековечили в букве Конституции или Ветхого Завета (не говоря уже о христианских добродетелях). Идеалы тоже пониже рангом: не то чтобы там абстактное светлое будущее с его каждому по потребностям и от каждого по возможностям, но возможность личного выживания и обогащения — через доминирование, через полезность, через занятие определённого места в пацанско-воровском сообществе.

Это сообщество не так узко и мало, как могло бы показаться. Оно вовсе не состоит из каких-то преступных сообществ, эхо зэковских законов местами настолько плотно переплетается с обычными, мужицкими понятиями, что одно от другого отделить невозможно.

Однако, далеко не все имеют завязку в этом сообществе. Есть и одиночки. Прежде, чем перейти к одиночкам, конечно, надо бы затронуть связи в государственных структурах — которые имеют мало общего со здоровым функионированием законной системы; надо бы затронуть принадлежность к сильным мира сего: если у тебя много денег, то ты сам себе маленькое государство; ну и не обойти национальные диаспоры: если ты часть её — ты уже не одинок, ты — сила. Есть и куча организаций, которые могут защитить и помочь в каком-то очень определённом аспекте, но эти организации (защита прав потребителей, ТСЖ, политические партии…) они не занимают большую роль в слабеющем государстве, скорее, наоборот: они сильнее, когда само государство сильно, а поэтому к не относятся к затронутой теме.

И вот, одиночки. Их немного. Это иногда люди, это семьи. В самом деле, как прожить, разве что друг с дружкой. А что более стабильно, чем хорошие кровные узы, и проверенная временем дружба?

Так не будем прикидываться, в стране осадное положение. Говорящие головы в телевизоре, бодрые голоса диджеев, красотки с ярких рекламных щитов могут внушить обманчивую мысль, что всё хорошо, гламурно и замечательно. Почему бы и не согласиться? Всё хорошо, a la guerre comme a la guerre, жив ведь! Но в гламурном смысле? Увольте. Я могу найти время для неспешного выбора хостинга для сайта, для чтения новостей про возрастающую ёмкость накопителей информации, о том, как трогательно гринпис борется за права ёжиков — но нищие в метро заслоняют собой рекламные плакаты.

Тут вопрос в фокусировке зрения. Можно видеть одно, не видя другого. Двадцать процентов населения живёт большей частью в светлом будущем, только потому, что богата родина наша на полезные ископаемые, и богаты терпением остальные восемьдесят процентов — они живут в средневековой нищете, в боли, страхе и страданиях. Можно бы прописать им лекарство с фонарных столбов: йога-медитация, отстранись от жестокой реальности, останься наедине с мечтой, вход бесплатный — выхода нет. Да здравствует демократия по примеру самой демократичной страны в мире! Двадцать процентов за счёт восьмидесяти.

Вопрос в фокусировке зрения. Я попал в число двадцати, я свободен фокусировать зрение по своему желанию, я могу видеть — а могу и не видеть. Я могу по желанию наслаждаться плодами будущего, плюя на тех, кому не повезло, потому что мне везёт не просто так, а за их счёт.

На войне как на войне, началось страшное время, когда каждый выживает, как может. Надо оставить того, кому ты не можешь помочь, но надо помочь тому, кому можешь, потому что иначе никто не поможет, каждый сам за себя. Государство как таковое находится в странном состоянии, где-то около возрождения, но пока не может постоять за своих граждан, и поэтому ты — тот, кто может — должен помочь. Ты выживешь в одиночку, с теми, кто тебе верен, и с теми, кого ты спасаешь.

И если веришь, то увидишь и ещё один круг, ещё одно своеобразное государство в государстве: если ты станешь его гражданином, то не останешься без помощи. Его не просто увидеть, и там не выдают паспортов, там даже нет своей блатной фени, и нет тайных знаков, по которым можно было бы опознать своих, но тем не менее, ты сможешь увидеть, если постараешься, тех людей, кто заодно с тобой, не зная тебя, и тех, кто не зная тебя — тебя спасает.

Страус не способен летать, но ошеломительно быстро бегает, чем если и не компенсирует свой недостаток, так по крайней мере заставляет собой восхищаться. Говорят, страус с отрубленной головой может пробежать десяток метров, и так получается, что мир видимой силы в агонии исчерпывает себя, а ты не бойся его, не готовь для него инструменты, лучше перетачивай меч на садовые ножницы: когда страус упадёт, всё будет совсем по-другому, ты можешь только почувствовать, как. Надо выживать, безусловно, но выживать душою. Готовься жить в лучшем мире, будь сам лучшим миром: ты сам за себя, и за тех кого любишь — ну а мертвецов придётся оставить хоронить мертвецам.