Бог

Бог — это удивление. Бог — это восхищение. Бог — это высшие струнки радости и понимания.

Я не называю Богом бородатого дядю в облаках. Но дядя этот, по имени Аллах или же Иегова, будет Богом тем, кого он вдохновит.

Бог — это не только существительное, но и прилагательное, но и глагол.

Для тех, кого позовёт Иисус — будет он Богом, кого призовёт Будда — будет Богом он. Человек, способный удивляться, восхищаться, испытывать экстаз — не спрашивает о Боге, он знает Его с первого удивления, с первого понимания, с первого озарения. И если учёный, материалист и скептик, вдруг находит нужную формулу, то не будет ли он в величайшем экастазе? Кто скажет, что он не видел Бога, пусть даже и не называет Его так? А кто-то, может быть, увидит Бога в красоте природы, в дальних, неизведанных краях — и тогда Бог позовёт его в путешествия. И будет человек этот вечно искать что-то — искать и не находить, хотя самое главное он уже нашёл.

Так разные у людей тропинки, и каждый идёт той, которую осветил ему Бог.

Глупостью будет идти за Богом, не видя Его, идти за словом, за миражом, за умственным представлением, идти, не веря по-настоящему. Никакие слова, никакие молитвы и обряды не смогут приблизить к Богу.

Но Бога можно найти в самом неожиданном месте, и пойти за Ним, оставив все предрассудки.

И только тот, кто, как Пачкуля Пёстренький, «никогда не умывается и ничему не удивляется», тот, кто ни перед чем не испытывает восхищения, кого не способна посетить высокая, блаженная радость, кто всё знает и больше ничего не хочет понимать — вот тот совершенно потерян для Бога, потому что не может Бог явить ему Себя.

«Вот, стою и стучу…»

Ундергроунд

Он был совершенно бесполезен, и часто об этом догадывался, каждый раз находя одиннадцать оправданий своему тщетному бытию. Из депрессии его, словно на механических горках, выбрасывало на вершины дуги благодати, тогда он просто был счастлив — а если и не счастлив, то наполнен, совершенно теряя голову, когда его скоростной вагончик втягивало в мёртвую петлю. В такие мгновения он забывал о своей никчёмности, потому что забывал про всё вообще. А в другое время — помнил.

На городских улицах он слонялся совершенно лишним, никоим боком не вписываясь в большую систему. В системе людей он был случайно залетевшей кометой из не открытого астрономами созвездия. Может быть, когда-то он ещё надеялся влиться в группу, неважно, какую, и стать полноправным членом банды. Тогда бы он мог с гордостью назвать себя таким-то и таким-то, не думая больше о смысле себя. Учёные вычислили бы его орбиту и присвоили номер — что ещё нужно для счастья! Иногда его заносило в какие-то сообщества, но и там он чувствовал себя не на месте. Тогда он искал другие — кочевал, мотался, но не находил. И не удивительно — ведь он был бесполезен.

Никому от него не было проку. Он делал разные дела, иногда полезные, но их с трудом хватало, чтобы только оправдать саму его жизнь, чтобы только обусловить факт его физического существования.

Над ним всегда смеялись. Бывало, что открыто, бывало, что только за спиной. Девочки и мальчики, дяди и тёти, дома, автобусы, фонари, школьные тетрадки — презрительно щурились, снисходительно улыбались — так много, что он очень скоро к этому привык, и перестал обращать внимание на то, какие он вызывает ощущения. Наверное, он был смешным, а может быть, все были дураками, или Мураками, или — возможны варианты. Он привык — и это стало нормой. И всё-таки ни на грош не прибавляло смысла его жизни.

Он не был ни красивым, ни в особицу уродливым, ни слишком вычурным, но и не таким, как все. Ему хотелось скрыться, провалиться под землю, быть ундергроундом. И если бы изобрели шапку-невидимку, он бы конечно сразу же её добыл. Только и в этом тоже не было нужды. Его и так никто не замечал.

Он убеждал себя, что хочет прославиться, чтобы о нём заговорили, но на самом деле, ещё больше он желал бы найти своё место. Его вера менялась раз в три года, но единственное, во что он верил всегда — что где-то есть его место, специально для него, ему просто надо найти его, и перестать быть ненужным. У него не возникало особых предположений, что именно за место это должно быть, и он бы, наверное, принял его в любом виде. Но места в большой системе для него не существовало. Он был бесполезным.

Что он пытался делать — так просто замазывать щели. Это, конечно, тоже не имело никакого смысла, и никому не было нужно, но быть совсем без занятия он не мог. Так, он замазывал щели, заполняя краской мелкие трещинки между великими произведениями художников, забивая минорные ноты между строк известных партитур, придумывая недостающие слова, которых не хватало между тысячами рассказов и повестей на одну и ту же тему… Иначе тема осталась бы с пустотами, а Земля не терпит пустоты.

Утрами он вылезал на работу из-под земли, а вечером снова возвращался в свой ундергроунд, не забывая прошептать перед сном одиннадцать оправданий своему бесполезному существованию. Потом засыпал очень беспокойным сном, и всегда, почти всегда ему являлись яркие-яркие сновидения. Он видел одни и те же места — места, где он нужен, где его жизнь могла бы иметь значение, где он мог бы делать пользу. Это было просто игрой его подсознания, он знал это, потому что читал иногда труды разных учёных. И всё-таки каждое утро его будило солнце, и он вставал, потому что утро. А смысла не было, и неоткуда было взяться, ведь он был совершенно бесполезен.

всё решится потом, для одних Он никто
для меня — Господин
я стою в темноте, для одних я как тень
для других — невидим

я танцую не в такт, я всё сделал не так
не жалея о том
я сегодня похож на несбывшийся дождь
нерасцветший цветок

назову тебя льдом, только дело не в том
кто из нас холодней
всё никак не понять что же ближе:
земля или трещины в ней?

я невидим
наши лица — как дым
и никто не узнает, как мы победим…

Current music: Пикник — Я невидим

Красивые люди

Мой предновогодний троллейбус через центр.

Мой предновогодний троллейбус радостно влетает в пробку на центральной. Примерзаю носом к окну. Меж ярких витрин, обложенных разноцветным льдом, между столбов и лавочек, между больших и снежных — толпы.

В переплетеньях важных улиц.

Потоки вдоль. Потоки поперёк.

Много-много-много-много-много красивых людей.

Скользят безразличными глазами. Несут тяжёлые. Кто-то налегке. Высокие сильные мужчины в зелёных куртках ведут под руку маленьких худеньких блондинок в дублёнках.

Они смотрят на меня с рекламных.

Они стреляют в меня антеннами сотовых.

Они окружили меня подлым заговором.

Крепче сжимаю аквариум с живой водой. Засопливленными перчаткми. В дырявой вязаной с лохматым помпоничком. Прижимаю к чёрному толстому тёплому китайскому. На коленях пепльных протёртых американских штанов.

Не отдам. Не отдам…

В дутые окна троллейбуса стучат кулаками. Сейчас перевернёмся. Отнимут.

В подворотни главных улиц.

Потоки справа. Потоки слева.

Много-много-много-много-много красивых людей.

И если я не доберусь.

И если я продам аквариум пустой наполовину по сходной цене беззубому старику с золотыми коронками. То на деньги эти, то на эти деньги я красиво оденусь, куплю красивую походку, большой рост и карие глаза, и самую-самую модную девчонку под руку.

По самой главной улице города.

Надену дутую красную EarthGear. На ноги серую ртуть Nike. Побреюсь с пеной Gillette. Провоняю персперантом от Fa. Задохнусь в изделии LifeStyles. Закину пару Spearmint, чтобы заглушить вонь разложения изнутри. Волосы обесцвечу. На глаза напялю с оранжевыми стёклами, чтобы не видеть их больше — не видеть и быть одним из них.

Мочалки — в пене. Кенты отдыхают.

В грязных подворотнях чистых улиц.

В движении прямо и наискосок.

Потонуть в потоках в одном направлении.

Где идут много-много-много-много-много красивых людей.

Но я скорее разобью, чем продам. Скорее донесу, чем уроню.

Я спешу. Спешу сказать тебе привет. Половину выпил — половину тебе. Всё по-честному. Я и не смогу по-другому.

Если выпьешь — станешь как я.

Мы будем ужасными, уродливыми, кривозубыми и прыщавыми.

Неприятными и ненавистными.

И трястись нам в автобусах, в обшарпанных троллейбусах, в сонных трамваях, пешком вдоль пыльных дорог. Раствориться троянским червём среди слепых. И быть зрячими без цветных очков. Там…

Где улицы в красном свете.

Где толпы повторяющих одни и те же фразы. Прямо и задом наперёд.

Где отражения в ледяных витринах спешат навстречу огромному зелёному лесному растению, вырванному с корнем в жертву красивым числам календаря.

Где много, слишком много неисправимо красивых людей.

Ритм

Выясняется, что не слова составляют произведения писателя, но ритм. В ритме главная суть. Да, как в музыке — иногда слова не так важны, но сам ритм музыки нравится; потом, вслушавшись в слова, обнаруживаешь, что других слов здесь быть и не могло: они очень удачно легли под ритм.

Не всегда, не всегда удается поймать ритм за хвост. Иногда удаётся. Удаётся попасть и ритмичная волна мысли режет стены. Так мы и притягиваемся друг к другу: похожесть ритмов привлекает нас. Да, у нас с кем-то была похожесть мышлений, но не похожесть ритмов. Я не сразу это понял. Но ритм — это много, да, очень много.

Ритм — это рифма, но и в прозе она имеет то же значение, что и в куплетах: только не так очевидна. Ритм есть белый стих прозы. Но за этим стоит нечто большее, а имеено — сердечный ритм, рифма сердца.

Так стучит моё сердце: я посылаю сигналы в пространство. Слышишь — отзовись. Твой почерк узнаю в любой кодировке. Ритм твоего сердца помню с рождения. Эти коды зашиты в ассемблер моего разума.

Болезнь

Вера…

Иногда она обретает слишком конкретные очертания и перестаёт соответсвовать действительности. Действительность — ну, вы знаете, это то, что вера должна отражать.

Морфеус, не слишком ли ты буквально понял прорицательницу?

Вера… Единственное, что у меня есть. Кем бы был я без веры? А ведь был… Дайте вспомнить… Когда-то давно, когда то, чего не видел мой глаз, казалось не более, чем сказкой, которую взрослые пишут для наставления своего подрастающего поколения.

Просто коптил небо, срал в стратосферу. Но может уж лучше так, чем притворяться хирургом и делать людям больно, чтобы им потом было хорошо.

К чёрту. Зайти в аптеку и сказать: дайте мне пиво и пакетик кириешек. Лучше два.

Я болен. Доктор, вырежьте мне сердце.

Играет: Тату — Не верь, не бойся, не проси

Matrix rloeaedd

Уаслотсть пкодрадеывсатя нзааемтно. Нтасасло вермя пейерти на втнуренинй ржием эеногрсебрежнеия, кротыой беудт акатулен на птрояежини бишйжалих шсети меяцесв.

Пока сонва не наупитст весна.

Иогдна не зшнаеь сиовх прелдеов, даже счейас, лкего чатиая совшнеерно нпеоянтыне пьисемна — понишаемь, чт ное всё так прсото в эотй маьлекной косоятнй коорбке, наыкортй капюошном. Хоесчтя снвоа стать мкаьенлим и нетаезнмым, спятатрь в саымй глуохй крмаан свюо с таким трдоум наклнопеную силу. Зтаыбь про люобвь, заыбть про слнцое. Птисаь неуныныже тектсы, гвиортоь лшиине солва и птеь тихие и грнусыте пснеи… Реквием по метче.

Пртосо ваыпл пвыерй снег.

Горизонт

Он повсюду: нигде не начинается и никогда не кончается. Он размочил звуки в убывающем тумане. Он задержал падающие тучи у самой земли, когда они были уже готовы разбиться вдребезги и разбудить солнце. Но солнце всё ещё дремало. Что же ты не спишь?

Вглядываешься в его далекие мутные глаза. Он то вскрикнет предрассветной птицей, то скрипнет вдалеке ржавой железякой, то крикнет отзвуком эха.

Ты можешь долго идти к нему, можешь брести или же бежать — он не станет ни ближе, ни дальше. Не сможешь к нему прикоснуться, измерить приборами, внести в таблицы, но точно знаешь, что он есть.

Он дарит тебе Бесконечность, потому что сам он всеобъемлющ и включает всю видимость — все 180° обзора на вымышленной плосоксти, которая является на самом деле частью поверхности шара.

И ты понимаешь его, принимаешь его дар. Потом, поговорив с ним досыта, разгоняешь туман и будишь солнце.

Огненная колесница, радостно покинув его плен, выпрыгивает из-за его недосягаемой линии. И тогда Горизонт чуть отступает, оставляя простор для твоего нового дня.

Оглянись

И мир упал, мир рухнул, замёрз и перевернулся. Огарок солнца оставил на окне белый прозрачный пепел. Ты беспорядочно водил пальцем по стеклу, новыми кругами спирали наверстывая диковинный узор; иней, в конце концов, исчез совсем, превратившись в холодные капли.

Тоска. Огромным серым полотном перекатилась через четыре десятка тысяч километров к ногам твоей принцессы — такой близкой и такой любящей. Она держала край ткани и была уверена, что за сорока тысячами километров вдаль её принц крепко держит её сквозь немыслимые расстояния. Она дышала на холодное стекло и ловила последние отблески осеннего светила. И её возлюбленный страдал так же, как и она, и готов был отдать свою корону только за то, чтобы знать, где его вечная принцесса, в какой стороне света искать её: на западе иль на востоке…

Она сдерживала слёзы, она отдавалась ритмам капельных наушников, лишённых высоких частот, она украдкой наблюдала за юношей, в котором видела отражение своего возлюбленного. Но он был холоден, как позавчерашняя кока-кола из холодильника, пресная и безгазная.

Вы стояли спинами друг к другу и вглядывались в хмурый и пыльный горизонт: ты — на восток, она — на запад. Не мелькнет ли милый образ?… Осенняя листва билась о ваши ноги — это я тревожил вас; ледяной ветер трепал ваши волосы — это я шептал каждому, только одно слово…

Вместе

Рукопожатие – это когда мы протягиваем друг другу руки.

Рукопожатие – хитрая штука.

Рукопожатие невозможно совершить стремлением только одной стороны, сколь сильным бы оно не было: если только ты протянешь руку или только я протяну – рукопожатия не будет.

Быть вместе – как рукопожатие.

Эвтаназия

Всё белое.

Ты сидишь за столом, уткнувшись правой щекой в скатерть. Всё белое, давай добавим немного ярко-фиолетового, почти сиреневого. Запах сирени? Нет. Запах яблок, яблочный запах, яблочный вкус на губах. Всё белое.

Августовский ветер слегка колышит уголок чистой скатерти. Почти чистой. Пустой стакан, в котором был сок, сохранил только запах – и оставил маленький мокрый кружочек на поверхности стола. Звук «сссс», да, именно такой, далекий и ненавязчивый, но именно тот звук. Пожалуй, добавим ещё жёлтый оттенок, совсем немного, а белый пусть доминирует. Ведь сегодня Яблочный День.

Ты растешь назад. Ты долго ждал меня; но поверь, я ждал этого момента дольше. Теперь мы здесь. Где-то вдалеке, за белизной, холст неба смыкается с землёй; там огромный луг с короткой травой, там белые дома и безлюдные узкие дорожки, там есть другие цвета: зелёный, голубой… Я отдаю тебе всё.

…Я отдаю тебе всё. Всё, что принадлежит тебе; не держу больше. Ты грустил – я горевал, ты плакал – я убивался, ты звал меня, но я был лишь размытым пятном, иллюзорной абстракцией, я тянул к тебе руки – но ты, не веря, отворачивался.

Так верь в меня, потому что я верю в тебя, мой ребенок. Ты растёшь назад, становишься всё младше. Пальцы правой руки прикоснулись к донышку стакана, фиолетовая пчела присела на краешек и попраивла усики; твоя левая рука соскользнула со стола и упала на колено. Ты отбросил всё чужое, и готов остаться с тем, что действительно твоё. Я слышу, как бьётся твоё сердце, всё медленнее, но настойчивее. Остановилось; ты пересёк границу.

Когда-то ты был скован страхом, но ты победил его, помнишь? Как Люк Скайвокер, волшебным мечом с виртуальным лезвием. Ты победитель перед собой, а уж передо мной тем более; этот мир что-нибудь да значит, да? Видишь, как много он значит? Подвиг второй: и ты уже видишь свои настоящие руки. Значит, ты приближаешься ко мне, сын: ты готов сказать что-то миру, а мир готов тебя приютить.

Слово смерть для тебя всегда равнялось слову жизнь; и вместе они равнялись всему, что у тебя есть: белым зданиям, ровным дорожкам, свистящему звуку, белой скатерти и блюдцу с яблоками. А это значит, что смерть – просто выдумка того, кого ты победил, и чьё имя никогда больше не прозвучит в твоём доме. Есть только жизнь.

Оживи теперь и восстань!

Пчелка вспорхнула с ободка стакана и тишина дрогнула. Серце забилось, отсчитывая Сердечные Секунды, единственное, чем меряется эта жизнь: то становясь быстрее, то, в самые ясные минуты, замедляясь до тишины. Ты поднимаешь голову, и в первый раз смотришь на меня этими глазами. Может быть, скоро ты научишься улыбаться. Да, это мы; в самом деле мы, сынок. Ты хорошо видишь в ярком свете.

Всё – ярко-белое с сиреневым и немного желтоватое.

Ты радуешься – я ликую, ты улыбаешься – я торжествую, ты делаешь шаг – мы побеждаем.

Позови меня, когда отдохнёшь и наберёшься сил: займёмся архитектурой; а пока – возьми лист бумаги и медленно обведи контур ладони фломастером. Я сделаю то же, а это значит, что мы пожимаем друг другу руки.

Как у вас говорят, когда уходят? Да, я неторопливо сваливаю, и только белый свет и тихий свистящий звук – моё имя – напоминает о том, что, как и прежде, мы снова вместе, моё возлюбленное чадо и мой верный друг.

Лёгкий аромат яблок.

Всё белое.