Про Мишу

Полтора года, как погиб Миша Панарин. И два дня, как я об этом узнал. Наверное, два дня — это мало, чтобы поверить. Вера — странная штука. Чего стоит вера? Миша Панарин доказал мне, что она может стоить больше жизни. Я давно с ним не общался, года три, с тех пор, в общем-то, как он уехал работать в Москву. А тут вдруг заскучал по нему совсем, позвонил общему знакомому, не даст ли контакт, и узнал. Теперь я знаю, что его нет, точно, стопроцентно и абсолютно — а поверить не могу.

Много ли раз я видел Мишку? Может быть, мы встречались с ним всего несколько раз. Ну ещё в компании общих знакомых. И ещё по телефону. Но он такой человек был для меня… Я наверное, не смогу объяснить, но если у вас были такие люди, то вы поймёте. Да, и ещё… Если были такие люди — найдите их, не упускайте. Как бы мало мы не общались, он занял у меня внутри такое место, какое занимают только очень близкие люди, люди очень важные, люди, которые очень много значат. Понимаете, он был единственным человеком, с кем я мог обсудить текст песни — а это вообще штука невозможная, это взаимопонимание какого-то космического уровня. Всё время, пока мы не общались, я помнил почти все наши разговоры, и они почему-то постоянно всплывали в разные моменты жизни — постоянно. Я от него узнал много разных мелких вещей, которые постоянно ассоциировались с чем-то в жизни. Он как будто всегда был рядом, и наверное, так всегда и будет.

Не знаю, наверное, он был похож на какого-то воображаемого друга, то есть соответствовал там каким-то придуманным критериям… Не знаю. Просто он был для меня вот таким.

Словились-то мы на почве того, что он писал музыку. И пел. Такие, вроде как, братья-музыканты. Потом оказалось, что он и картины пишет. А ещё он неплохо моделировал в 3д. Ну как — неплохо. Настолько неплохо, что в дальнейшем его пригласили работать в Москву. И ручаюсь, что вы знаете его работы. Например, в фильме «Ирония судьбы — 2» есть эпизод, где Лукашин летит на самолёте. Самолёт — рисованный. Мишка целиком построил эту сцену, вот тут об этом подробнее написано. Также он работал над «Дозором» — дневным, или ночным, или над обоими — не знаю, но уже в составе команды. Ну и там ещё над чем-то, в сети остались его статьи. На почве этих успехов я им гордился, что вот мол, мой знакомый, сибиряк — аж в Москве, аж в Останкине чего-то делает. Ну, тут понятно, я-то, как большой бездарь, вообще очень горжусь знакомствами со всякими известными людьми. Как-то Мишка нарисовал свою комнату в 3д, показывает рендер, а я говорю, мол, так это ж фотка! А он: нет, это рендер! Всё фигня, говорит, вот только батарею долго рисовал. Батарею отопления — форма у неё хитрая.

Талант был Мишка — знаете, такой, про которого говорят, что талантливый человек талантлив во всём.

Ну а дальше… У Мишки ещё одна тема была, мы тоже про это много говорили. Интересовался он, как и я, всякой эзотерикой. Я-то интересовался больше теоретически, поскольку ни магом, ни особенным экстрасенсом себя не ощущал. А у Мишки всякое бывало: и из тела выходил, и с колдунами общался, ну то есть с какими-то людьми, я не могу ручаться, что это были за люди, я их не знал. В общем, чувствовал он какие-то в себе особенные силы. Мишка, он конечно, был немного того, но в хорошем таком смысле: то есть не агрессивный, а просто слегка с этаким шильцем. Очень слегка — как и любой гений.

И вот рассказывают, что столица не пошла Мишке на пользу. Да и как бы могла. Я-то, дурак, рад был, думал, что он нашёл там себя, признание какое-то. А на самом деле Москва — она выжимает соки, когда ты нужен — приближает тебя, а когда дело сделано — то и не нужен ты никому. Всё там более жёстко, чем в нашей деревне. Один такой уже приехал у меня друг, так с катушек съехал моментально. Поехал Москву покорять — а оно пшик, не вышло. Очень злой приехал. Но только тот-то в агрессивную сторону, а Мишка-то он конечно не такой, по-тихому съезжать стал. Вернулся сюда. Прописали там ему какие-то таблетки… Ну а я-то не знал, что он здесь. Вот теперь сиди и мучайся: а если бы знал? А если бы раньше поинтересовался? А если пересеклись бы, поговорили, какое-нибудь дело общее нашли, музыку ту же? Или может его эзотерические увлечения в какое-нибудь более спокойное русло направил? Теперь этого я уже никогда не узнаю.

Мишка захотел проверить одну вещь: в состоянии резкой опасности, может ли человек полететь? Если твоя вера сильна, и нет другого выхода — ведь и горы сдвинуть можно. Вот стоишь ты перед несущимся на тебя поездом… И в последний момент взлетаешь. Нет, вы не подумайте, он не хотел заканчивать жизнь таким образом, да и по показаниям машиниста, он отпрыгнул в последний момент, просто слишком поздно.

И вот я стараюсь всё это представить, как Мишка выходит ранним августовским утром, наверное темно ещё, а может быть светает… Идёт, курит. Специально вышел, полный решимости? Или случайно свернул на железнодорожные пути? Так или иначе, эксперимент надо провести. Поезд мчится, гудит, экстренное торможение, но скорость — дикая. А он стоит, и смотрит, и пытается поверить. И в последний момент — это был рефлекс, тело рефлекторно дёргается, отпрыгивает, а Мишка — взлетает.

Говорят, что те, кто умер не естественной смертью, кто трагически погиб — не знают, что они умерли. Сейчас Мишка летает где-то над городом, смеётся, курит и показывает неверующим факи. Это я знаю точно, стопроцентно и абсолютно — ну, примерно так же, как то, что уже не получится мне ему ни майл отправить, ни позвонить.

Мишка! Друг! Как бы я хотел с тобой поговорить…

Миша Панарин — Спи

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Алгалон

Я видел миры, охваченные пламенем Творцов.

Не знаю, к сожалению или к счастью… Иногда думаю, что и к сожалению. Но это как история: не терпит этих «если бы». И если историк, глава комиссии по фальсификации науки, задаёт оппоненту каверзный вопрос в стиле «а вот как вы думаете, если бы Сталин…», то телевизор можно смело выключать. К сожалению, к счастью ли эта странная фича, благодаря которой я без раздумий отстранил себя от рода людей — погружаться в абстрактные вопросы, считать их самой важной частью всей жизни.

Их жители гибли, не успев издать ни звука.

И вот иногда попадаешь в такое безвоздушное пространство… Это случается редко, в общем, чтобы прямо вот так, один на один, маленький человечишка против глобальных вопросов мироздания, и заданных не мимолётом за обедом, не в качестве забавы для ума — а целое настоящее переживание.

Я был свидетелем того, как галактики рождались и умирали в мгновение ока.

Нет, не предназначены эти ощущения для человека. Это просто не помещается. Всё, что чувствуешь — страх и беспомощность. Даже не знаю, чего больше: леденящего страха, сильнее даже, чем когда боишься за свою жизнь, или беспомощности, такой, когда не только не понимаешь, что делать, а когда понимаешь, что предмет беспокойства находится далеко за пределами любых твоих действий.

И всё время я оставался холодным… и безразличным.

Я завидую людям, а такие наверняка есть, которые понимают, понимают умом вопросы, находящиеся на грани науки и философии. Создатели квантовой механики, создатели теории относительности — и величайшие философы. Они могли отвечать невозможному холоду космоса невозможным холодом чистого рассудка. И совсем не завидую таким же, как я, сверхчуствительным людям, борющимся со своими страхами при помощи антидепрессантов и равнодушных докторов в соответствующих учреждениях.

Я не чувствовал ничего!

В моменты непередаваемого ужаса перед космосом поневоле завидуешь простым людям, ну, как простым людям? Я не хочу никого обижать этим оборотом, я говорю про тех, остальных людей, у которых такого рода переживаний вообще нет. Вот живут же и живут, и всё тебе.

Триллионы загубленных судеб — неужели все они были подобны вам?

Да, в такие моменты хочется попрощаться со своей невольной гордостью и прижаться поближе к тёплому человеческому существу, втянуться в водоворот повседневности. Начать читать прикладную философию, проникаться житейской мудростью. Слава богу, мозг устроен так, что быстро притупляет все отходящие от повседневной нормы переживания, как неописуемо яркие сны, сверхъестественные переживания или просто дикости, которые иногда приходится видеть в жизни. Именно тогда и чувствуешь, что не так далёк от людей, и лучше бы не удаляться, лучше быть со всеми, подстраиваться не только снаружи но и внутри и жить, изучая жизненные правила и хитрости. Быть неотличимым. Попробовать жить теми чудесами, которые припасла жизнь… да, для простого человека.

Неужели все они так же любили жизнь?

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

ЛДП

На улице похолодало: минус -12 градусов мороза ниже нуля.

Полнолуние. Невероятно быстрые облака летят небольшими кусочками, кувыркаясь, на фоне неба, бархатного чёрного неба с полчищами нервно мигающих звёзд. А внизу — отражения луны в застывших крышах брошенных машин, плотное белое покрывало и ни души. Ну да, гулять-то кому охота в пять утра в понедельник, хоть и романтика там. Никто не видит романтики этой, романтики, что римлянам и не снилась. Только вот я не сплю.

Сбился режим.

Хех. Режим. Да его и не было.

Toni Paul — Voodoo Monkeys

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Далёкая Америка

Я хотел бы родиться в Америке.

В США. В пригороде какого-нибудь крупного сити. Возможно, я даже хотел бы родиться в чёрном квартале и да, быть негром. А может, в одном из сотен тысяч коттеджиков за чертою города. Я был бы обычным американцем, не из тех, кого ненавидят русские, я бы впитал с детства ценности свободы и космополитизма. Я не был бы патриотом этой страны, не фанател бы от полосатости флага и победы демократии во всём мире. Я учил бы в школе английский. Да, английский — не представляю как бы я говорил и думал на этом ущербном, примитивном языке, то есть как он мог бы быть для меня родным? Но под чёрной кожей и за языковым барьером, это всё равно был бы я, настолько, насколько это возможно. Я так же думал бы обо всяком, и видел весь царящий вокруг идиотизм, в конце концов бы заинтересовался политикой, наверное, и разобличал масонский заговор, превративший эту прекрасную страну в их оружие возмездия и страха, мирных американцев — в мирового потребителя, ну а весь мир — в одного большого китайца, расторопного, улыбчивого и готового скинуть ещё несколько центов.

Конечно, я был бы сам собой, и наверное там, в оплоте толерантности, мои странности были бы чем-то куда более обыкновенным. Не будучи рядовым тупым америкосом, каких хватает везде, я находил бы и там себе подобных. Да, я уверен, что в толпе наигранных улыбок и стандартных английских оборотов, я нашёл бы настоящих людей. Мы не потерялись бы и там. Может быть, получив права на вождение как само собой разумеющееся, я колесил бы по этой огромной стране, поделённой на маленькие государства со своими законами, своими обычаями и своей отдельной красотой.

Самое главное, я жил бы в Америке — той самой, которую придумал себе, как только в нежном возрасте пролился поток ихних фильмов. С огромными небоскрёбами, с просторными офисами, где окна во весь рост, с рядами одинаковых аккуратных частных домов, с чёрными ребятами, играющими в уличный баскетбол с одной корзиной. С полосатыми горами и длинными каньонами, где когда-то бегали индейцы. С ровными чёрными дорогами, размеченными жёлтым…

Конечно, я не влился бы в эту большую жизнь, меня не взяли бы в эти просторные офисы с видом на весь город — я точно так же жил бы отстранённым наблюдателем, чёрной тенью в вязаной шапочке передвигался бы по ночным улицам в огнях, бродил бы по осеннему Централ Парку, смотрел бы на океан с длинных набережных, и Статуя Свободы была бы для меня какой-то обыденной тенью на фоне неба, что-то вроде статуи Ленина с большевиками на центральной площади Новосиба.

Michael Andrews — Whoever You Want Him To Be (Cypher OST)

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

И пустота

Интересно, о чём мечтают ангелы?

Если ты живёшь в сказке — о чём будут твои сны? Кажется, что ты будешь находить изъяны и мечтать об их устранении — и это так, но это же не мечты, это бытовое всё. А вот о чём мечтать по большому счёту? Когда сядешь на потрескавшуюся мраморную ступеньку безлюдного дельфийского храма и с холма развернётся картина заката во всю ширь, почище декораций World of Warcraft’а — о чём ты задумаешься? Когда настроение у тебя будет прекрасно и умиротворённо, и разум развернёт те самые картины, прекрасные по сравнению с унылой реальностью — то что будет прекрасным настолько, чтобы и такая реальность затмилась, чтобы она противопоставилась как мерзость по сравнению с чистотой?

Разве можно это представить? Представить то, что представишь только тогда?

Вот поэтому я и не знаю, как писать фэнтези. Вот поэтому и герои выходят плоскими. Пустое место у них вместо мечты, пустота со знаком вопроса.

Второе затмение

John Murphy — What Do You See? (Sunshine OST)

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Август, 2061-й год. В скверике на перекрёстке Гурьевской и Прибрежного тракта уже собиралась толпа. Отсюда в сторону реки открывался просторный вид на небо и, что сегодня было особенно важно, на яркое солнце. Оно уже было чуть тусклее, чем надо, но заметить это можно было только через через очки, раздаваемые специально по случаю затмения, которые, впрочем, мало кому достались, поэтому на отъеденный луной солнечный диск смотрели через карманник, у кого он тёмный, а молодая компания каким-то образом притащила чёрный, чуть прозрачный щит со стройки. У многих на головах были фотоаппараты. Хотя в целом здесь собрались люди интересовавшиеся редким явлением постольку-поскольку, потому что настоящие любители собрались на верхней площадке «дельфина», что был чуть правее — высоченном здании, получившим это народное имя за голубые бока.

Неприметный старичок, давно уже сидевший здесь на лавочке, не был простым зевакой, напротив, он ждал этого дня много последних одиноких лет. Но он пришёл именно сюда, хотя в большом сибирском городе было довольно более удобных плацдармов для наблюдения. Он ждал затмения, как ждут в детстве дня рождения, поскольку свои-то он уже давно перестал считать, и он не знал, что будет делать потом, когда нечего будет уже ждать, он думал об этом и боялся этого. Он помнил, как здесь стояли старые уже во времена его детства хрущёвки, а Прибрежный тракт тогда назывался улицей Зыряновской. Он щурился на солнце, что-то беззвучно бормотал под нос, а глянув на прикатившую на электрических самокатах парочку, и вовсе фыркнул. Потом долго ковырялся в старомодной джинсовой куртке, которая была на нём, несмотря на жару, извлёк из её недр карманник — он был у него жёлто-прозрачный, так что для наблюдений не годился — посмотрел на мелькнувшие огромные часы-минуты на поверхности, и так же неспешно засунул его обратно. Уже скоро.

Он волновался. А что такое волнение для старика… Он ждал, что вот-вот вступит в его последюю оставшуюся почку и как следует резанёт в левом боку, но никаких болей не было. Чуть-чуть помрачнело, луна шаг за шагом отвоёвывала у солнца бока. Показалось, что откуда-то издалека, из-за реки, наползает огромная тень, где-то у горизонта небо мрачнело. Старик уже никого не замечал, он смотрел на солнце, оно нестерпимо слепило, и глаза его слезились.

И когда вокруг совсем потускнело, и налетел холодный ветер, ему показалось, что он снова пятьдесят с лишним лет назад, стоит на этом же самом месте, держит дрожащими руками огромный ещё фотоаппарат, и готовится заснять самое затмение. И он молод ещё, и всё впереди, и он ещё не ведает, что его ждёт вскоре, но редчайшее космическое явление приводит его в благоговение, и он не знает, что с ним делать, ведь оно такое короткое, а бывает так редко. Хочется забрать его с собой, увековечить, но допотопная техника в неловких руках не может запечатлеть ни наступившего зловещего полумрака перед тем, как диск полностью закроется, ни огромную чёрную руку, мгновенно закрывшую небо, ни внезапной тишины. Через месяц он встретит ту, по которой, он сердечно тосковал, и будет счастлив долгие-долгие годы. Он снова увидел её как тогда, как первый раз, её нежные голубые глаза, она уходила, поглощённая лунной тенью, и исчезла с последним солнечным бликом, когда круглая дыра закрыла солнце.

Но старик успел, из последних сил рванулся вслед за ней, в исзчезающий бриллиант солнечной короны, туда, на обратную сторону луны, освещённую по-неземному яркой солнечной хромосферой. И когда на фоне золотистых протуберанцев он увидел знакомый силуэт, от счастья дыхание его оборвалось.

Тьма длилась не долго. Через несколько минут солнце снова открылось, голоса людей звучали оживлённее, чем во время затмения, и парочка на электрических самокатах даже не сразу заметила откинувшегося на мягкую спинку скамейки старика, он сидел спокойно, он уже больше не бормотал себе под нос, его рот был недвижно приоткрыт в жутковатой стариковской полуулыбке.

— Слав, что это с ним? Вам плохо?.. Слава, вызывай минутку…

Минутка, утробно гудя и сверкая голубыми огнями, была рядом через две минуты, она среагировала на сигнал об изменении пульса ещё до вызова. А старик не любил спешки, и он бы её не одобрил тем более сейчас, в в таком деликатном деле, и попросил бы оставить его в покое.

Птицы, растревоженные временной тьмой, всё ещё кружили в небе без единого облачка, и солнце двигалось к закату. Обратно минутка шла уже без сирены, и ничто не нарушало тишину, был августовский вечер, 2061-й год.

Эротика

Суббота, шесть утра.

Темнота, за окном дождь. Я не знаю, почему мне не спится. Ведь хорошо, и сердце успокоилось рядом с тобой, и за тёплыми окнами почти совсем не слышно шуршания. Почти — почти полная тишина. И ты дышишь тихо-тихо, прижавшись щекой к подушке, плотно сомкнув красивые ресницы. Контуры в полумраке желтовато-серы, почти неузнаваемы. Твои маленькие, мягкие пальцы воском растеклись по наволочке. И ты не похожа сама на себя, и, наверное, я не похож, если бы кто-нибудь мог меня увидеть.

Но никого, кроме нас, тут нет.

Никого, кроме тебя, меня и детства.

Моё детство прячется где-то здесь, затаившись в тенях. В пыли под столом, в щели за батареей, в углу, за отошедшими обоями. Оно ещё боится меня, сонного и злого, и сонливость почти прошла, а злоба ещё долго-долго будет длится.

И только твоё детство не прячется, ведь ему здесь некого боятся. Оно кружится вокруг тебя, оно спит с нами под одеялом, оно любопытно выглядывает из-за подушки. Оно только что попало в мир, где всё странно и ново. Оно так стремится сюда, откуда моё детство хочет бежать; твоё тащит тебя сюда за шкирку, заинтересованное, к своей гибели, моё же тащит меня обратно.

Где-то они встретятся, по дороге, в предрассветном сумраке, в тёплой комнате, где дождь пульсирует за тройным стеклопакетом. И оба останутся живы, придя к соглашению.

В субботу, в шесть утра.

Объятые тьмой

Не забыть тишину внезапно вспыхнувшего и тут же погасшего заката.

Не забыть ледяной ветер, гнавший нас по улице, как сухие листья.

Не забыть оранжевые контуры деревьев на асфальте, выхваченные красноватым фонарём.

Не разбавить боль расставания, и новые пять дней дольше пяти столетий.

Сухое мартини, сухие рафаэлки, сухие дни осени.

Давящая на сердце пора.

Но будут и другие вечера, и другие ночи, и тёплый ветер будет дуть, и звёзды засыплют небосвод алмазными крошками, и далёкие огни сольются со светлым заревом.

Объятые тьмой, мы сбежим от ночи, и две длинные тени будут прыгать по стенам и переулкам, множась и перемешиваясь от мелькающих фонарей…

fall in love with music, fall in love with dance
fall in love with anything that makes you want romance
make a little softer on the way that you go
just think that everything you touch could turn to gold

so fall in love with stories if fairy tales are true
innocence is part of what you’re losin’ with your youth
show a little confidence, show a little class
don’t kiss the past, the past ain’t gonna last

just fall in love with passion, fall in love with lust
fall in love with all the things you’re always dreaming of
fall in love with music

and you will get by

Jam & Spoon — Right in the Night (short cut)

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Вечно

Вы знаете зиму? Такую белую, такую таинственную, открывающую свои богатства под галогенным фонарём, лютой стужей стерилизующей землю, воздух и пейзажи? Кажется, будто не может быть ничего живого здесь же, летом, кажется, будто и лета не может быть в этом царстве снега и мороза.

Вы знаете лето? Такое выжженое солнцем, знойное, с пожухлыми красками и покоричневевшей зеленью, где есть место только ослепительно-белому небу и солнечным зайчикам на асфальте? Кажется, будто и не может быть холода, не бывает снега в этом царстве беспощадного солнца.

И кажется, будто их две: две природы, две погоды, и трудно взглянуть на год целиком, и обнаружить, что природа одна, единая в двух лицах.

Когда я все эти десять лет с тоской смотрел на осеннее небо, уходящая за левый берег, мне казалось, что где-то там хрустальный дворец в жёлтом городе вечного сентября, и там живёт моя муза, моя вечная небесная подружка, шлёт мне приветы, которые очень трудно выразить музыкой и писаниной. Но я пытался. А вдруг она не там была всё это время, вдруг их тоже две, и внизу, под хрустальным дворцом — проспект, названный в честь великого мыслителя пролетариата, и станция метро, названная в честь неизвестного студента. И это только я не могу совместить их в одну: ведь как может быть одновременно и то и это?

Смотрю из окна на размалёванное акварелью небо и уверенное мартовское солнце, а внизу капает с крыши на парапет балкона, и это так красиво, что я бы наверное мог вечно смотреть на эти капли. И я буду, и снова и снова я буду возвращаться в этот день, ведь я живу прошлым, и капли эти будут вечно слетать с крыши, и в них вечно будет отражаться заходящее весеннее солнце.

Дерьмовый оптимизм

Кто-то хочет, чтобы всё было хорошо, а завтра ещё лучше. Но вот настоящий оптимизм — в улыбке среди безвылазного дерьма. Взгляд за горизонт, где дерьмо перейдёт в иную форму. Улыбаться, не видя дерьма — это как называется? Это что за оптимизм такой? Посмотрел бы я на этих живчиков, когда бы они увидели правду.

Да, ваш стакан наполовину заполнен, а мой — наполовину пустой. Мой оптимизм в том, что завтра он у меня будет полный.