947

Можно сменить место работы, можно бросить работу совсем, можно уйти даже из любимого коллектива — но от себя не убежишь. Из зеркала смотрит взрослый хмурый мужик — и ни одно из этих определений никак не липнет. Можно ли всю жизнь прожить мудаком? Каждый теперь может остаться хоть Наполеоном — и ничто не разуверит его, нет сети единой правды, нет справедливого для всех мнения, остаётся уповать лишь на карму и бога. Но вдруг карма — и есть эта сеть, а бог — это люди?

Не может быть друзей у того, кто не хочет быть другом. Всё хочется позвонить кому-то или написать письмо — но о чём там писать? О том, что по-прежнему веришь? А веришь? О том, что внутри у тебя то же самое? А то ли самое? О том, что надо было выйти вслед за ним? Зачем ты остался? Ушёл бы гордо — теперь позорно таешь. Или надо было выйти ещё первый раз, тогда, весной? Не знаю, обрёл бы я друзей — но хотя бы собственное отражение смотрело бы чуть приветливее. Или это была бы глупая девчачья дружба против того, что так болезненно показывает тебе, кто ты есть?

Не знаю, как можно творить и действовать, когда ты не смотришь свысока и не считаешь себя хоть в чём-то выше. Но оказалось, что один я почти ничего не могу. А ведь мог когда-то? Или я мог как-то не свысока? Вот бы вспомнить, как это. Жизнь и правда, наверное, может позволить остаться мудаком и ничего особенного не сделает. Your move, chief.