Элвин и Пустота

Мой Тёмный Попутчик любит это время, когда солнечный день идёт на убыль.

Конечно, тяжко на душе бывает в любое время года и суток, но по большей части в сумерки и холодной осенью. Независимо от обстоятельств — даже самых-самых радостных.

Этот вечно ищет боль.

Этот перевернёт с ног на голову.

И чем больше счастье — тем сильнее его противодействие.

Десятикратно побеждённый, он как всегда воскрес и вернулся, да не один, а со всей своей Девяткой.

То есть конечно совершенно ничего удивительного: как говорится, режут друг друга да убивают, словом идёт нормальная размеренная жизнь.

Моё устройство таково, что внешне жизнь моя прекрасна и благополучна, и не стоит за меня бояться, если иду тёмными местами или не могу найти работу. Всё это мне угрожает далеко не настолько, насколько яд внутри. Мой ангел взял на себя обязанность хранить меня во внешних ситуациях, но оставил один на один с врагом внутри. Вот такой вот путь у меня, такая игра.

И всё там, внутри.

Мне нужен новый меч.

Новый способ победить окрепшего Попутчика. Новый аргумент в бесконечном споре.

Наводивший на меня ужас в счастливом детстве, в котором не было места тоске, позже он начал наводить страх смерти; когда же победил я этот страх, то он превратился в страх перед Бесконечностью Вселенной, собственным бессмертием и огромной Пустотой впереди и везде. Но этот страх уже мал, и больше переплетается с серой слизью, ядом, который придумал Попутчик, исчерпав ресурсы страха.

Этот яд съедает все силы, оставляя лишь горечь и бессмысленность всего, даже лучшего, что может случится в жизни. Это яд Экклезиаста: всё суета, ничто не ново, всё было, всё проходило — пройдёт и это.

Выход в движении. Только вперёд, не останавливаясь, не оборачиваясь. Тогда Попутчик перестанет быть попутчиком, и будет всегда отставать на шаг, превратившись в погонщика — смутную тень где-то сзади, в которую лучше не наступать, а то будет что-то — а что именно, уже и не помнишь, просто идёшь, двигаешься, делаешь по-максимуму — и не знаешь ни страха ни тоски.

Так победим.

Lovebak

Вирус на сайте опять как бы побеждён, второй раз уже.

Откуда взялся — непонятно, просто в четёрых шаблонах прописал ссылку на http://www.lovebak.com/qq.htm

Читайте спокойно, дорогие товарищи.

До нового обострения.

Банальные вещи

Рисунок из книги «Занимательная физика» Яна ПерельманаЗнаете, как муравьи тащат кусок сыра? Тянуть большое они могут только назад. И вот тянут. С того края, который по вектору — тянут по вектору, с противоположного — тянут против, а кто по бокам — тянут вбок и опять же чуток по вектору. В итоге передние перевешивают задних, а добыча двигается за счёт боковых.

Сначала понимаешь, что нет зла. Вот нету вселенского зла вообще. Люди стремятся к добру — в общем для себя, а иногда и для других, если любовь или совесть заставят — а попутно выявляются различные коллизии, которые этому движению мешают. Вот оно и есть зло.

Потом понимаешь, что нет и добра. Вот нету вселенского добра вообще. Есть отдельные люди, которые во что-то верят, что-то делают для других и общей пользы, неминуемо принося в жертву себя: силы, время, а иногда и репутацию, а иногда и здоровье, а иногда и жизнь.

Жизнь есть хаос. Как кусок сыра, она распираема разнообразием воли и интересов различных людей, коллективов, сил. Нет ни добра ни зла — лишь хаос векторов.

И тем не менее… Всё движется к совершенствованию. В целом. Вообще. Какими-то трудноотслеживаемыми усилиями кусок сыра потихоньку двигается в одном направлении. В направлении упорядочивания хаоса. В направлении всеобщего более подробного понимания.

В этом смысле есть вселенское добро.

И так хочется взять и направить муравьиный хаос по одному вектору — вот этого вселенского добра. Я сочувствую романтикам, которые говорят: ребята, давайте жить дружно! Ну сколько же можно воевать! Ну сколько же можно тратить силы на пустое!

И если бы все люди были одинакового уровня понимания мира, и если бы у всех был бы один и тот же интерес — может быть, это было бы возможно, и сыр жизни двигался бы по скучной стремительной прямой, однозначно ведущей куда-то туда, к Большому Добру. Но даже одинаковые муравьи не могут сплотиться — куда уж людям.

Большое Добро — слишком большое, а люди слишком разные. Кто-то застрял в каменном веке, кто-то живёт в собственном личном коммунистическом государстве любви и дружбы, кропотливо построенном им среди хаоса жизни.

Ты муравей. Ты сам чувствуешь добро и любовь — но это твои личные добро и любовь, и тебе жить среди тех, у кого они другие. Тебе с ними договариваться, сотрудничать в моменты совпадения идеалов или хотя бы интересов; воевать с теми, кто считает, что его добро должно побеждать повсюду, и воевать с теми, кто не хочет, чтобы побеждало твоё.

Агрессия — неизбежное средство торжества добра.

Разница только в том, где, когда, как, какими жертвами, насколько тонко, насколько точно, насколько умело — твоё добро установит своё иго среди царства тьмы. Разница только в том, меч или плуг — но там где ты видишь плуг, другие могут увидеть меч.

Добро и зло — мелки, локальны и субъективны, а Большое Добро, тот самый вектор, куда всё в итоге — в исторической перспективе — движется, вряд ли можно назвать добром в обывательском понимании.

Добро и зло — просто искры в трениях людей.

Есть только твоя вера, есть твоя воля. Ты можешь победить — вызвав тучу искр радости и боли. А можешь жить без трений — тоже выбор, тоже жизнь, тоже любовь.

Смешны коммунисты, смешны либералы, смешны демократы. Смешны готы, панки, толкиенисты, адвентисты, христиане, мормоны, кришнаиты, анимешники, блоггеры, металлисты, шансонщики, политики, олиграхи, пафосные музыканты и пламенные журналисты… Забавны и несерьёзны они. Тебе. Их добро отличается от твоего добра, и лишь любовь может приструнить твой цинизм.

Серьёзна твоя мечта, твоё добро, твоя воля. Но ты будешь смешон и жалок для других, если только не приставишь ствол к их головам, или плошки мёда к их ртам.

Свята твоя мечта и твоя любовь. Никогда не коснётся её лапа насмешки и цинизма.

Если твоя мечта завоевать весь мир — попробуй, но учти, ему это, вероятно, не понравится. Нет правды на всех. Но это не значит, что не нужно сражаться. И это не значит, что нужно воевать.

Банальные вещи. Взрослеешь — понимаешь.

Интересно, что некоторые «взрослые» то ли не понимают, то ли… То ли люди всё же такие разные.

Только бы мечта была свята, только бы любовь осталась чистой. Только бы не коснулась лапа цинизма, которую когда-то ненавидел и хотел сломать, ну а теперь — просто отводишь с усмешкой…

Монолог волшебника

— Зачем ты затеял все это? Я ведь тебя предупреждала…
— Таким уж я на свет уродился! Мне захотелось с тобой поговорить о любви… Но я же Волшебник!.. Вот я и взял, собрал людей, перетасовал их. И все они стали жить так,
чтобы ты смеялась и плакала.

«Обыкновенное чудо»

Когда я был маленький, один взрослый показал мне фокус. Я изумился: неужели вы волшебник? Да, хитро ответил он, я немножко волшебник. И я поверил. Потому что было именно так: он показал мне чудо, и потому он был волшебник.

Ноша, переполняющая меня, огромна. И человек, и мир его, и вся эта планетка, с красотами её, с деревьями и камнями, с диковинными озёрами, с побережьями, где мы с тобой ещё не были, с флотилией облаков, на корме которых мы никогда не сможем стоять в этой жизни — малы. Нет инструментов, и руки кривы. То, что во мне сидит, так велико, что я не умею выражать это, и не могу найти средств.

Душонка томится в грудной клетке, задыхается, хочет вырваться, наружу, в новые измерения!..

Я хочу поговорить с тобой о любви.

Не о любви собак и кошек, ни о любви сладкоежки к пломбиру, и не о той, о которой напрасно пишут спамеры. Не о той любви, в которой написано в романах, не о той, о которой ты читала в сказках. Я не знаю, та ли эта любовь, которую ты представляла, и похожа ли она на ту, что живёт в тебе.

Я бы хотел поговорить о той, которая во мне. Которая напрасно переливается через край, и падает в пропасть, потому что я не знаю, как этому космическому чувству найти применение.

Я думаю, это — максимум того, что человек может почувствовать.

Хорошо до боли.

Что дальше, куда идти, что чувствовать?

И любой сказки, которую бы я мог написать, мало.

Волшебные чувства требуют чуда для своего выражения. Никак не меньше. Всё меньшее — обыкновенность, неадекватная действительности. Действительность ярче самого яркого сна, и в сером мире нет ни красок, ни достаточно чистого холста.

Но я ищу краски, и раскрашиваю ими фотографии серых мест.

Я верю, что найду слова, которые прогремят громом от горизонта до горизонта, и поразят тебя подобно удару молнии.

Я смогу проникнуть рукой глубже твоей груди, внутрь, и сжать твоё сердце, чтобы оно на несколько секунд остановилось.

Чтобы смеялась и плакала.

Ведь я немножко волшебник.

Г. Гладков / Ю. Ким — Монолог волшебника
(из к/ф «Обыкновенное чудо»)

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Lifelines

A-Ha — Lifelines

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Nie wszystko na raz

Новая жизнь приносит новые удивительные открытия.

Вроде бы всегда знал о себе, что хочу всё и сразу. Но как-то и недостатком-то особым не видел. А тут вдруг понял на каком-то новом уровне.

Развитие, оно ведь как: сначала вроде понимаешь, а потом ещё раз понимаешь, причём так, что вроде всё это знал, но во всю глубину не въезжал. А потом снова понимаешь следующую ступень этого, и так бесконечно.

И это прекрасно! Реально, это одна из забавнейших сторон жизни.

Я всегда пытался установить с людьми отношения, максимально близкие к интимным. Ну, то есть. Максимальное понимание безо всякой мишуры. Хотя бы просто потому, что общаться в социальных рамках мне крайне тяжело, и тут я совершенно, если можно так выразиться, неэффективен. Я, что называется, мгновенно перехожу на личности. Вроде бы стремление хорошее, но вот оказывается… Я слишком с этим спешу. То есть нет людей, с которыми возможно сразу установить глубочайший контакт понимания, я таких не встречал. И, тем не менее, упорно желал этого мгновенного котакта.

Когнитивный диссонанс — это когда действительность никак не хочет соответствовать желаемому. В данном случае, дело просто в такой фишке, которая бывает у людей, когда человек хочет невозможного в принципе и постоянно расстраивается, что это невозможное не случается. Такие случаи надо в себе внимательно отслеживать и устранять иррациональное желание. Как там у Лукича, «неудачная мечта — одно мучение». Причём, если отследить — в корне такого желания всегда есть желание правильное, просто оно принимает какие-то странные формы упрямого «хотения».

Вот и тут, я просто слишком спешу. Понимание, глубокое — оно возможно, наверное, во многих случаях, но только нужно время. А так же терпение и смирение.

Огромные чувства — они вносят такое ощущение близости человека, которого знаешь, если так уж говорить, около месяца — но они вовсе не дают взаимопонимания в разговорах на отвлечённые темы, и вовсе не лечат несоответствия в некоторых жизненных привычках. Это лечит время. А чувства — это просто основа всего. Без любви — зачем бы два человека так стремились понять и узнать друг друга? Только любовь делает чудо понимания возможным.

Просто не сразу.

Как любит говорить мой папа — nie wszystko na raz, не всё сразу.

Снегопад

А с утра для нас высыпал снег.

Никем не замеченные, мы уйдём.

В далёкие тёплые места.

Есть много мест, где я хотел бы с тобой побывать.

Но не во все летают самолёты, ездят паровозы и плавают корабли.

О многих из них даже Google Earth ничего не знает.

Только ты и я.

Кажется, я потерял все карты.

Но мы дойдём туда.

Обязательно дойдём.

Пылает любовь

Внезапно обрушевшееся счастье похоже чем-то на огромное горе. Масштабами оно похоже.

Организм задавлен и не знает, что с этим делать.

Это всё-таки для него стресс. Выдержать такую нагрузку непросто для человека, пытающегося жить размеренно, привыкшего к небольшому приходу и столь же скромному расходу. Небывалая, ни с чем не сравнимая любовь — странная ноша, похожая на то самое Кольцо.

Любовь, да ещё горсть одной несчастной мечты в резонансе дают мощную тягу, распаляя огонь внутри до нестерпимого жара.

Можно волей, усилием воли заставить себя вести так, будто ничего нет. Ведь надо же просто жить, работать, какие-то вещи повседневные делать. Представить, будто ничего нет — это просто кощунственно, хотя это пожалуй единственный выход. Бить себя по чувствам молотком трезвости, того хуже — циничности. Но я не пользуюсь этим вариантом, пусть ещё погорит, пока ещё возможно терпеть.

Только движение, только свежий воздух, внезапные лужи в темноте способны внести хоть какую-то трезвость, достаточную, чтобы ощутить просто обычное переносимое счастье, вместо того сверхсчастья, которое переполняет и рвёт на части. Только забавные разглагольствования соседа-старшего о судьбах России, и затем тихие полуночные посиделки под шансон с соседом-младшим способны чуток отвлечь — но я сижу, и слушаю всё с улыбкой, а мысли мои только о тебе. И бред соседа приятен, и шансон уже не тяготит, и весь мир прекрасен в разнообразии своих проявлений.

Любовь должна течь в мир, она не должна застаиваться.

И ты для меня — центр этого наполненного любовью мира.

Полнолуние, и огромная луна застенчиво прячется за облаками.

А там, над ней, выше, видимая немногим — пылает любовь.

Дальше

Лети, мой друг, как альбатрос
Вперёд и ввысь, дорогой звёзд
Ты — капитан своей души!
Ты — рулевой свой судьбы!

Я проснулся с восходом солнца. Не бог весть как рано в это время осени, скоро буду просыпаться до, но сегодня это было как в то лето, кажется, четыре года назад. Я был одинок и счастлив, и вставал вместе с солнцем в шесть утра.

Только я больше не одинок.

За каждую секунду счастья — минута горечи взыщет своё, и в этом всё устройство жизни. Но важно не это, а только ощущение сопричастности вектору. Эти секунды счастья вернули мне те самые ощущения невинного детства, когда всё только начинается, и скольжение рядом со сказочными богами так легко, как никогда потом. Рекламу придумал бог: перед тем, как отправить в путь, он показывает прекрасные картинки места, куда ты когда-нибудь придёшь.

И бывает так, что приходишь.

Бывает так, что Могу и Хочу встречаются.

Бог есть удивление, бог есть восхищение

Сказочный замок строится кирпичами и цементом, просто вот так, да; но сказочным его делает твоя мечта.

И каждый лепесток, и каждая травинка, и камень, и образ, и случайные мелочи — всё волшебство. И всё не просто так. Всё построено цементом и мечтой. Мы встретились, потому что ты хочешь, и хотение твоё пробуждает мою мечту от летаргического сна; а я уже могу, я долго шёл к этому, и теперь я готов исполнить две наши мечты, ставшие одной.

Именно поэтому так красиво, здесь и сейчас.

Когда две капли воды встречаются, они мгновенно сливаются в одну.

Всё не случайно. Мой бог — не игрок в кости, мой бог — архитектор и каменщик.

На стене — календарь, ставший символом этого странного года, года, когда я вдруг понял что-то качественно важное о том, как надо жить: корабль в бушующей пене, и гордо летящий альбатрос, и стихи сверху, чем-то похожие на дешёвый лозунг какого-нибудь клуба усиленного саморазвития, но для меня эти строчки с самого начала были много, много большим.

За одиннадцать лет я превратился из дрожащего задрота в человека. Но в этой клинике я не доктор, я пациент.

Но какая мечта останется нетронутой моим старым и хитрым попутчиком. Знаешь, что, лукавый мой… Я конечно не могу ничего изменить, и не могу время повернуть вспять, не в моих это силах. Но я отношусь к ней как к маленькой невинной принцессе, и такой она для меня и будет — здесь ты уже бессилен, и не сможешь за меня решать.

На этих мыслях меня и догнал, наконец, звонок будильника.

«Мы все потеряли что-то на этой безумной войне…»

Многое потерял и я по пути на палубу нашего кораблика.

Теперь же, цепи перепилены, и гири с ног сброшены: дышится так легко! И догорает мост позади, а у причала ждёт кораблик. Почему же медлю последние секунды, пока в голубых глазах твоих отражается пламя пожара… Это не игра, всё происходит на самом деле.

Дай мне руку, здесь уже ничего не осталось.

Пойдём со мной дальше.

* * *

лодку большую прадед наш
решил построить для внуков
строил всю жизнь
но не достроил её тот прадед наш
оставил нашему деду

ждали мы этой лодки — не дождались

лодку большую наш отец
решил построить для внуков
строил всю жизнь
мечтали, друг мой, тогда на лодке той
пройти с тобой вокруг света
но мечты
разлетелись
наши мечты

наши мечты…

и стали мы строить целый корабль

сын мой, настанет час такой,
что ты проснёшься с рассветом
на корабле
и встанешь твёрдо на палубе
лицом к океану жизни
и в тебе
воплотятся
наши мечты

наши мечты…

из дедовской лодки вырос корабль!

вот он, гордость наша,
плывёт он свободный,
и для него
не страшны бури!
сын мой, будь достойным
принять наше знамя
доброю волей и верной рукой
а в дорогу возьми с собой
веру мою
в счастье твоё
в грядущий мир —

он придёт

придёт для всех людей!

Александр Градский — Песня о корабле
(из к/ф «Свой среди чужих», стихи Н. Кончаловская)

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

Постскриптум

Он пришёл.

Признаюсь, это не было сюрпризом, я ждал этого. Почему-то ждал. Может быть, я ждал, что мой друг воскреснет, как только пройдёт достаточное время, в отсутствии фактора, поддерживающего огонь неприязни.

Но то, что я увидел, совершенно перечеркнуло мои надежды, и только теперь я понял свою главную ошибку во всём произошедшем. Вернее, я догадывался, но теперь всё стало совершенно ясным.

Я не ставлю перед собой цель ворошить прошлое, в смысле получения какой-нибудь чувственной выгоды от этого. Но необходимо расставить точки над i, и именно сейчас, может быть, самое правильное время. Время, когда я готов расстаться со старой жизнью, расстаться без колебаний и без сожалений. Рассмотреть самое важное событие прошлой жизни настолько беспристрастно, насколько вообще для меня возможно.

Но моё исследование будет всё же субъективным. Я попросту не обладаю информацией, достаточной для сколь-либо объективного рассмотрения, равно как и достаточными навыками психоанализа.

Итак.

У меня был друг. Мы были самыми настоящими, добрыми друзьями. У нас было хорошее взаимопонимание, мы говорили на любые темы, делились самым личным. Мы не раз вместе куда-то ходили, какие-то были совместные дела, играли в игрушки вдвоём у меня на компе. Были отдельные моменты непонимания какого-то, но очень важно отметить, что не было каких-то затянутых обид или чего-то вроде этого. По крайней мере, за себя я могу говорить совершенно точно, но я сильно уверен, что не было и у него причин для какой-то затаённой неприязни.

Другое дело, что у него была какая-то определённая зависть, понятная такая, к моему свободному и разгильдяйскому образу жития, в то самое время, как его образ жизни мог являть образец дисциплины. В отношениях чувствовалось его лёгкое превосходство, но оно в общем оно было обоюдо признанным. Я вряд ли мог возражать против того, чтобы поставить его выше себя.

Важно отметить, что он, в отличие от меня и прочих простых смертных, принадлежит к роду наполеонов и раскольниковых. Он — человек, обладающий повышенными качествами, большей энергетикой и большими амбициями. Он был создан для больших свершений и завоеваний. Он готовил себя к большому будущему. Его задача — покорять вершины. Он много, очень много трудился. Труд был основой его жизни. Вторым столпом его жизни была дисциплина, созданная сильной волей. Это был, безусловно, волевой человек.

Я всё видел это в нём, и уважал его за это. Хотя я мало понимал тогда, что он Наполеон, но видел в нём все эти действительно хорошие качества, его силу воли.

Но и тогда я видел в нём некие червоточинки. Что-то было в нём немножко не так, какая-то трещинка, которая не дала ему стать великим. Мне кажется, эта трещинка была где-то в его мировоззрении. Оно было слишком цинично. Вернее, его силы, при всех их масштабах, были всё же меньше, чем его цинизм. Вот это несоответствие, похоже, и сыграло свою роль — если не прямо, то косвенно, кармически. Я и сейчас не знаю, могло ли так быть, чтобы он добился своих желанных сияющих высот. Я не могу этого сказать. Но произошло то, что произошло.

Он проиграл.

Он играл крупно, и проиграл крупно. И если обычный осторожный человек, со скупыми силами, рассчитывающий каждый мелкий шаг и берегущий свои небольшие ставки — обламывается по-мелкому, восстанавливается и дальше живёт прежней жизнью, то мой друг был создан для большой игры, и ставки его были огромными.

В конце концов он поставил ва-банк: он поехал покорять Москву.

Именно тогда я навсегда потерял моего друга. Я тогда уже понимал, что он уедет, и будет жить совершенно другой жизнью, больше подобающей ему, чем прозябание в маленькой квартире с мамой и бабушкой, в сибирском городке, не могущим, по его словам, дать ему ни должного уровня образования, ни возможностей для осуществления его мечтаний. И я понимал, что даже если он будет приезжать в гости — то всё будет уже совсем не то.

Итак, я записал ему в дорогу диск со своими любимыми песнями, проводил его на вокзал, посадил в поезд, крепко обнял на прощание, и он уехал.

Тогда мой лучший друг исчез из моей жизни навсегда.

Через некоторое время из Москвы вернулся человек, очень похожий на моего старого доброго друга. Он почти так же выглядел, почти так же говорил, в нём были и не истёрлись знакомые интонации и обороты речи. И я принял его за своего друга. Но многое в нём было не так. Я тогда увидел лишь какой-то набор новых черт и мелочей, какие-то новые понятия в мыслях, какое-то новое видение вещей — но, я был мал и глуп, чтобы увидеть их в совокупности и сделать единственно верный вывод.

Что он проиграл, он носит на себе печать понятия, известного в кругах больших и сильных людей, к которым он себя негласно причислял: лузер. И, поставив на карту всё, он проиграл всё. Правильно и важно будет сказать: он поставил самого себя, все свои мечты и чаяния, всё, чем он был и жил с самого рождения — и он проиграл себя, он проиграл вообще всё.

Так мой друг погиб, сломался Колосс, пал великий человек. В этом организме, не имеющем больше ни желаний, ни мечтаний к дальнейшей жизни, находившемся в самом большом смятении, которое только может испытывать человек — в нём прежняя червоточинка пустила большие корни. Огромные силы этого человека начали гнить, и злая поросль в нём достигла величия, соразмерного величию этого некогда светлого человека. И словно, натянутая пружина, сила, лишённая конструктивного вектора, всё копилась и копилась, гния и темнея, и ожидая лишь повода для выхода.

Но я этого не видел тогда.

Я всё задаю себе этот важный вопрос: мог бы я ему помочь тогда? Мог бы, если бы увидел?

И понимаю, что вряд ли. Судьба уготовила этому гордому человеку страшный урок смирения. Естественный с точки зрения простого обывателя, но страшный для того, кто видел себя в одном ряду с великими.

Наше общение перестало быть прежним. И я от него отвык, и ему я был уже не особенно нужен. И случилось так, что именно тогда я понадеялся на его полную лояльность в решении одного очень деликатного вопроса. Рука не поднимается теперь расписывать всю нелепость мысли, которую я себе вбил в голову, и с которой пришёл к нему. Эта мысль, разумеется, чудовищна, вульгарна и противоестественна, я не могу понять сейчас, какими путями она могла закрасться в мою голову. Но и я был тогда другой, и не знал тогда такой огромной, болезненной влюблённости, в которую тогда окунулся, да и любимая моя, наивная семнадцатилетняя девочка, не питавшая ко мне никаких сколько-либо ответных чувств, тоже поддержала эту нелепую мысль.

Мне хотелось сделать ей приятно, и, поскольку от интимной жизни со мной она не испытывала никакой радости, а кроме меня она никого в этом смысле не знала, то я решил дать ей попробовать сделать это с моим ближайшим другом, человеком, которому я доверял, как самому себе. И я рассказал ему о своей идее. Он пожал плечами и ответил, что почему бы и нет. Его я в такой спокойной реакции не виню: он к тому времени пребывал в полной рассеяности, и его взгляды на жизнь и мораль слились в непонятный ему самому клубок. Кроме того, я могу судить по многим вещам, что он и тогда мне очень сильно доверял.

Мне трудно представить теперь историю в сослагательном наклонении, и вообразить, к чему пришли бы наши с ней отношения, если бы я понял, что у меня нет друга, а этому несчастному и озлобленному человеку можно доверять в самую последюю очередь. Или же если бы я с негодованием отверг саму мысль предложить возлюбленной такой странный подарок. Наши отношения зашли в тупик, и в любом случае закончились бы ничем.

Итак, я познакомил их, она в него влюбилась, рассказала мне об этом, и попросила устроить им более близкое свидание. Я, двадцатитрёхлетний придурок, в свою очередь, поведал об этом моему другу, да и то в такой форме, что она просто хочет его видеть. Видимо, вспомнив наш с ним разговор о моей идее, он не удивился. Он спросил только, почему бы нам с ним просто к ней не съездить, вдвоём. Я же, думая, что лучше им будет объясниться наедине, отправил его к ней одного.

Я помню свои мысли тогда. Я помню, что колебался, прежде чем принять это решение. Но я так же помню, что был совершенно уверен, что ничем хорошим эта встреча не закончится, и они конечно же разбегутся, и может быть, у нас с ней будет всё хорошо. И ещё интересный момент: я говорю, что я его «отправил» — и тут нет преувеличения. Он именно доверялся мне, это чувствовалось всегда и во всём в прежних наших отношениях, до Москвы; чувствовалось это и сейчас, он просто сделал, как я ему сказал.

Позже, он, естественно, будет целиком обвинять меня в произошедшем: так бывает всегда, когда один человек целиком доверяется другому. И жалким будет звучать моё оправдание: «я же не просил тебя спать с ней!», потому что ведь просил, только не в этот раз, а ранее — но для него это уже несущественные мелочи.

И я, конечно, виноват. В первую очередь в том, что не понял, что моего друга больше нет, а передо мной совершенно другой человек. Во вторую очередь я виноват в том, что допустил мысль о таком странном подарке. В третью очередь виноват в том, что решил их свести, а не самоустранился из ситуации, как только услышал, что она в него влюблена. Мне и тогда хотелось сделать ей приятно, показать, что я хочу ей только счастья и готов ради этого поступиться собственным; кроме того, я допускал небольшую мысль, что у них всё-таки всё будет хорошо, а у нас с ней ничего не выйдет ни в каком случае. И наконец, last but not least (кстати, эту поговорку я перенял у него), я виноват в том, что не осознал всю глубину ответственности за него, всю глубину его безоговорочного доверия.

Да, он нуждался тогда в проводнике. В человеке, кому бы он доверился, и кто сделал бы ему хорошо, кто подсказал бы единственный верный способ жить и помог бы выбраться из той ямы отчаяния и крушения всех жизненных устоев, в которую попал. В таком проводнике, к слову, нуждалась и продолжает нуждаться и она.

Итак, они, конечно же, переспали. Он получил маленького влюблённого человечка, который мог бы выслушать и утешить его, приютить и приласкать, дать крупицу дома и тепла в разбитом вдребезги мире. Она получила вожделенного высокого красавца, материализованную мечту и овеществлённый объект влюблённости. Это был тот самый симбиоз, в котором живут многие люди, называя сначала любовью, а потом привычкой.

Теперь он уже совсем не нуждался во мне, который, видать, куда хуже выполнял функции утешателя и ласкателя. Из запутавшегося сильного человека вырос циничный монстр, великий кредитор, которому мир очень задолжал, отнесшись к нему несправедливо. И теперь он пришёл, чтобы сполна взыскать с жалких людишек. Она видела, конечно, только печального бродягу, по-прежнему хорошего собой, по-прежнему волевого и физически сильного, который мог бы защитить её от злого мира.

После я покатился. Дальнейшие мои действия не содержали ничего, достойного хотя бы благосклонного понимания, не говоря уж об уважении.

Состоялся и последний разговор, в котором я всё ещё надеялся на его лояльность. Я хотел убедить его оставить её, ведь он её очевидно не любил, тем более так сильно, как любил я. Но от нашей дружбы уже не осталось ничего. В понятиях, больше подходящих дворовым гопникам, чем обычно вежливому и дружелюбному человеку, он объяснил мне, что я его подставил, я им воспользовался, чтобы отделаться от этой девочки, что помочь он мне ничем не может, а я могу делать теперь что хочу, и он готов к любому со мной противостоянию; но если меня это утешит, то их отношения, скорее всего, будут недолгими, потому что ничего серьёзного в них нет.

Дальше было очень туго. Это я про свои чувства, конечно. Никогда в жизни, ни до, ни после, мне не было так плохо. В плане событий происходило много разного: то она со мной, то она с ним, то любит его, то не любит, то хорошо всё, то страдает. Да что там, всем было очень трудно. И она в нём не видела надёжности, и он относился к ней по-разному, в зависимости от настроения. Я же целиком состоял из болезненной влюблённости, оставил работу, и то сдерживался, то звонил и писал ей. Его я посчитал предателем. Но эта мысль была в корне неверной, потому что основывалась на главном заблуждении: мой добрый друг меня предал.

Но мой друг, стоит ещё раз повторить эту простую мысль, уехал в Москву и там погиб.

Такая мысль мне, помнится, приходила в голову и тогда, но лишь в форме красивого высказывания, а не отражения реальности. Абсолютной реальностью она для меня стала лишь несколько дней назад.

Человек, которому я доверился, моим другом не был, а был гниющей почвой, в которой начало прорезаться семя демона хаоса. Но тогда он не был ещё демоном в полной мере. Тогда он сохранил какие-то остатки беспрекословности к моей воле, потому что однажды, когда я приехал к ней, и он был у неё, мне удалось его выгнать. Вернее, он ушёл сам. Я, конечно, тогда всё принял на свой счёт и посчитал это блистательной победой психической силы. И только потом мне удалось убедиться, что в психическом плане он остался куда сильнее меня, просто никогда не обращал эту силу против меня: мой прежний друг направлял эту силу только на собственные достижения и дисциплину, и, думаю, что он считал крайне некрасивой даже саму мысль направлять эту силу против каких-нибудь людей, ну, пожалуй, кроме своей мамы.

По прошествии нескольких месяцев, моя возлюбленная забеременнела от него, они поженились, у них родился ребёнок.

Я же ударился в восточную философию, и там нашёл смирение и утешение.

Та любовь, перестав быть остро болезненной, продолжала жить во мне, меняя формы. Так прошло почти два года, в течение которых я не смог подпустить близко к своему сердцу ни одну девушку.

А затем я совершил очередной гнилой поступок.

Я снова стал общаться с моей любимой, а ныне чужой женой — впрочем, я не считал её его женой, брак считал ничего не значащей формальностью, её считал временно заблуждающейся, ну а ребёнка… Скажу честно: мне почти удалось вбить себе в голову, что он каким-то чудом всё-таки мой. Может, на фоне такого вот поворота сознания, как-то станет понятнее дальнейшее.

От неё я узнал, что она несчастлива, он её мучает и бьёт, и вообще ни во что ни ставит, а она больше всё вспоминает обо мне, и считает, что возможно со мной теперь была бы счастлива. Неудивительно, что она вдруг стала думать так: бедная девочка, она ведь никого не знала так близко, как меня и его. Я уговорил её бросить его.

Теперь я думаю, что они всё равно расстались бы, как расстаются рано или поздно большинство настолько несчастливых пар. И ребёнок бы не удержал от этого. Впрочем, опять же, история не имеет сослагательного наклонения…

То, как резко они расстались, как быстро был он вышвырнут из её дома с вещами — не могло не настроить его против меня окончательно. Я узнал позже, что всё это время он меня немного боялся, а от того, значит, и ненавидел. Я не знаю, овладел ли им демон окончательно в момент, когда она ушла от него ко мне, или это случилось раньше, когда он отведал сладкий вкус насилия над ней во время их ссор — но теперь он явно двинулся умом, и оказался полностью во власти идеи заговора мира против него и только одного желания: мести. Разрушение и месть, ничего не надо возвращать назад, только каждому по заслугам. Если у него и был какой-то страх меня, то он исчез окончательно.

Я стал бывать у моей любимой, и однажды он пришёл. Мы его конечно впустили, он приходил за некоторыми надобностями и раньше, но держался скупо и нейтрально. Тогда мы с ним поцапались в первый раз. Сначала он в довольно одназначаной форме предписал мне покинуть в кратчайшие сроки помещение, а затем и сам меня вышвырнул. И если раньше я был во власти иллюзии, что я с ним легко справлюсь, то теперь я убедился в том, что он меня гораздо сильнее. Теперь уже я сам стал его откровенно бояться.

Её родители вызвали милицию, но я на него не стал ничего писать: опять же сыграло моё представление о нём, как о бывшем друге. Это представление усилилось тем более, что тут он подостыл, и у нас состоялся разговор с глазу на глаз, в котором он вёл себя относительно миролюбиво, посетовал на жизнь, косвенно выразил некое частичное признание своей вины во всей этой истории, но не усомнился и в моей вине. Расстались вроде бы без взаимных претензий.

Но! Демон хаоса есть демон хаоса. Дальше пошло совсем уже что-то невообразимое.

Он звонил и угрожал. Ему казалось, что я сплю с его матерью. Требовал срочно прекратить такое безобразие. Затем он явился ко мне с ножом, но меня не было дома, и он устроил представление моей бабушке. Слава богу, что хоть её не тронул. Потом я всё же открыл ему, за что поплатился, опять же, хранит бог, только хорошими ударами в висок. Пообещал бить каждый день, пока я не оставлю его семью в покое. Я написал на него заяву, приходил участковый, но никакого толку это не возымело. Он приходил ещё раз. То ломился в дверь — хорошо, что не сломал, то снова меня не было дома, но у него был с собой топор.

Стало страшно выходить из дому. Реально страшно. Я узнал, что такое бояться за жизнь.

А он сходил с ума, в самом прямом смысле.

В конце концов, когда он стал угрозой уже для своих домочадцев, его отправили на лечение, возможно принудительное — не знаю подробностей.

Что до отношений с моей любимой — то я к ней поездил с годик, с месяц пожил у неё, после чего мы окончательно расстались. Год назад она сама уехала в Москву, но только куда более удачно, чем он — там она неплохо устроилась. Живёт она там и сейчас.

И я думаю — слава богу.

Так закончилась самая большая в жизни любовь, самый большой кошмар и вообще самая значительная история из моей прежней жизни. Но я слышал, что он вылечился, и я ждал его. Я не то чтобы хотел его видеть, скорее просто ожидал, что теперь, когда нам нечего делить, он придёт. И мне как-то было приятно, что быть может, он вспомнит нашу дружбу, может быть, извинится за своё поведение. Не знаю, почему приятно — но наверное хотелось какой-то точки и с его стороны — она-то уже свою точку поставила.

Он пришёл. Посидел, помолчал. Глянув на него, я понял сразу, что он уже не вылечится. Это был тот же самый демон. Они просто упихали его внутрь, плотно прикрыв дверцу. Затаённая опасность в каждом движении. И я вёл себя так, как ведут с психами: о чём-то тихо и доброжелательно с ним заговорил. Как живёшь? — говорю. А никак не живу, — отвечает злобно, резко, как будто я задел его за самое живое. Посидел, помолчал, встал и ушёл.

Тогда я вдруг понял, что моего друга больше нет, и нет очень давно.

А это — опасный и злой человек, жить с которым в одном подъезде, по меньшей мере, неуютно.

Пожалуй, он неинтересен мне, и мне нечего, совершенно нечего с ним делить.

Неинтересна мне и она, нашедшая себя в таком виде творчества, который являет из себя самое скверное, самое противное мне, что в ней было. Теперь она живёт этим, и хорошо: ведь она счастлива. У неё наверняка всё отлично сложится. Могу даже пожелать удачи, хотя мне на самом деле всё равно.

Я начинаю новую жизнь, сегодня, сейчас, в странный день сентября, в годовщину гибели кучи американских мажоров и многих несчастных случайных. Кроме того, мне нравится число одиннадцать, оно всегда было в моей жизни неспроста.

Я оставляю его и её, и избавляю от своего внимания навсегда.

И если делал я этим людям зло, то я всё уже давно искупил. Я участвовал в их судьбе, да, но они и сами её тоже выбирали.

Простите за всё.

Я ничем не могу вам помочь, даже если бы эта помощь от меня могла бы быть.

Для вас больше нет места на парковочных стоянках моего сердца.

Живите собственными жизнями.

Всё, конец. Я ставлю точку на этой истории.

Моя старая жизнь, до этого дня, превращается теперь в совокупность сухих фактов, больше меня не тревожащих.

Сегодня, с этого момента, начинается моя новая жизнь.