Ветряные мельницы

Подходит к концу воскресенье, и надо бы подбить итоги прошедшей недели — а неделя была плотная, от самого почти понедельника до самого считай сегодня.

Я пафосный комический персонаж. Конечно, не сказать, чтобы свежая идея, я её даже уже подробно тут освещал. Может быть, просмотр «Ледникового периода», части второй, уморительнейшего, надо сказать, мультика, в очередной раз сподвиг меня к таким думам. Или вообще, на неделе вполне по поводу мне было замечено, что я воюю с ветряными мельницами. О, спор был жарким! Я же тут увольняться хотел, ну вот способы подхода к начальству и обсуждались. Это в свете того, что я уже по-своему поступил, и никуда не уволился, зато узнал себе цену и получил полуторный оклад, никуда не уходя. Я действительно поступаю по жизни не ради результата, а ради действия. Как развевается волнами флаг, без всякой пользы и цели, искорячивается, изгибается — колышится, словом, себе; или как светлячок в укромном месте светит себе, энергию источает, хотя его никто не видит и свет этот по сути никчёмен. Вполне себе удачное сравнение было, кстати: война с мельницами, ведь Дон Кихот — один из любимых моих персонажей. Не удивительно, ведь любовь моя — это всегда жалость. Любить — это или жалеть, или жаловаться, ни в том ни в другом не вижу ничего плохого или постыдного, хотя я вовсе не имею в виду, чтобы кто-нибудь кроме меня тоже так считал, путь это будет моим личным представлением о добре и зле. Так вот, Рыцарь Печального Образа — пафосный и смешной — это вот мой герой и есть.

Я вообще заметил, что живу и действую не для — а вопреки.

Вопреки мнениям, традициям, желаниям и ожиданиям людей. В этом для меня что-то очень правильное, и я по-другому не могу, ведь в этом весь я и есть, или, по меньшей мере, какая-то важная часть меня. Обожаю слышать упрёк: «ну кто так делает?» — и по-виннипуховски ответить: «я!». Обожаю слышать: «ты ничего этим не добьёшься!» — и не добиваться ничего с победной улыбкой.

Что до личных моих представлений о добре и зле, так я скажу, что добро для меня — это пафос, а зло — циничность. Я буду до глубины души тронут эпическим и приведён в ярость насмешливым. Пусть толкуют о пользе смеха и целебной силе способности посмеяться над собой: последнее я делаю, но только, пожалуйста, я сам, не надо мне помогать. Некоторые люди испытывают трудность с пониманием простой вещи: я-то могу назвать себя ослом, но это совсем не то же самое, это далеко не то же самое, и это совсем другое дело, чем назовёте меня ослом вы. Логически — одно и то же, но грош цена такой пещерной логике. И ежели у меня и есть какое-то подобие гордости, то в этом она и проявляется.

Так что, увы, быть мне комическим персонажем: тем самым серьёзным клоуном безо всякого чувства юмора, потешным именно своей серьёзностью. Я совсем не против такого предназначения, но надо понимать следующее: я играю по системе Станиславского, и я могу быть смешным, только если буду сам верить в серьёзность того, что я делаю. Не отвлекайте меня хихиканьем, господа, лучше перечитайте главу из бессмертного произведения Джерома, там где про немца и комические куплеты.

Что же главного было на этой неделе? Я-то знаю, что. Вовсе не то, что я наконец посетил лекцию Дмитриева, нашего учёного-геолога, которого давно уже хотел увидеть и услышать живьём. Воистину настоящий учёный, осмелившийся изучать то, что как-то изучать и не принято и искать правду, не побоявшись казаться смешным. В этом между нами есть сходство, в остальном же — мне у него только учиться. Но главным было не это, и не сегодняшний юбилей нашей детской киностудии «Поиск». Я всё ещё говорю «нашей», хотя прошло более пятнадцати лет с тех пор, как несколько ребят, и я в том числе, были первыми, с кого началась детская мультстудия в Академгородке, при киноклубе «Поиск»; и я говорю «наша» — но не вижу на празднике ни одного знакомого лица, кроме директора, Петра Ивановича Анофрикова, впрочем, он меня так и не вспомнил. Было всё же здорово! Детский утренник, и я там себя почувствовал очень своим, на этом празднике детства. Да, недавно сказали мне тут, что я как будто семнадцатилетний. Хотели обидеть, глупые люди! А я только порадовался комплименту. Важным всё-таки было не это.

А то, что я увидел то, что хотел увидеть. Когда не ждал и потерял всякую надежду, в ничем не примечательный вечер ничем не примечательного дня… Я долго думал, что напишу, ведь надо же как-то осветить самое важное — а потом понял, что я давно всё сказал и написал. Всё самое интимное, выстраданное, лучшее, всё самое тайное, все сны — я же об этом не молчал, пробовал говорить, писал. Так вот, я прощаю — я не держу ни капли зла на всех тех странных представительниц чужой расы, именуемой женщинами, я видел от них и радость и боль, и хотел видеть что-то светлое — и видел, что хотел видеть, и разочаровывался — но никогда не думал, что это будет так. И конец света близок, и безумие с одной стороны — и мы, нелепые, с другой, и на работе оценили, и вся жизнь пробежала перед глазами. Простят ли меня чужеродные создания — ведь и я причинял немало боли? Простят, когда увидят, что увидел я — простят. Я брёл во сне всю свою жизнь, и теперь всё это тускло по сравнению с настоящим.

И встретил Рыцарь Печального Образа даму своего сердца Дульсинею Тобосскую, и на радостях простил ветряным мельницам все их пригрешения — и стал мир.

На этой неделе у меня состояние полной неспособности к осмысленному творчеству. Я замедляю процессы в своём организме, я уделяю внимание мелочам, которые считал несущественными; я медленно-медленно берусь за ручку чайника, пластмассовую, шатающуюся, вода густо и заторможенно выдавливается из носика и тягучей каплей ударяет в дно кружки.

Иду по улицам медленно, я не иду — я гордо плыву, я давлю льдины, ведь я — ледокол. Весенние радости — как будто нарисованы на картине, парящей перед глазами, и сопереживание к этой картине такое же, как к картине, как к несуществующему здесь и теперь лоскуту иного бытия. Мне нравится холод весны, такой далёкий и нечувствительный, как будто температура моего тела сравнялась с температурой улиц. Холод похож на дымную взвесь, которую ощущаешь другими рецепторами, не температурными. Это немного удивляет, но больше успокаивает.

А я люблю боль, люблю во всех аспектах: и причинять и испытывать. Боль и холод, время и вода — это части одного элемента — Большой Воды. Дмитрий Иванович слишком всё усложнил, как я вдруг вижу подробности мирового устройства, так и он увидел однажды.

О людях я понял много нового: многие из злых не злы, а непоняты. Вообще диапазон людей оказался ещё больше: не объективный причём, а тот, который я готов принять. Я люблю только несчастных, это я знал давно, но если я люблю больше людей — выходит, я и счастливее их, я счастливее большего количества людей, чем думал. Может быть, мне и правда не стоит переделывать людей? Я ни во что не вмешиваюсь в жизни, кроме как в людские нелепости, так выходит и здесь стоит отступить?

Честно скажу: я не знаю, многих ли я переделал, и переделал ли кого-то вообще. Стоила ли игра свеч, или неизбежные страдания, причиняемые мною, не оправдывают изменений к лучшему.

И в этом ли моя цель, или же это просто побочное, самое лёгкое из того, что можно было сделать и поэтому я взялся именно за нетерпимость к глупости и за переделывание глупости. Довольно ли будет того, если я буду переделывать только собственную глупость, в остальном же — скользить по поверхности мира, его не затрагивая? Или мне больше подходит невидимо рыть под поверхностью, затрагивая, ещё как затрагивая, но так, чтобы пациент, очнувшись, и не знал, что была операция — но вдруг потом почувствовал бы себя немного лучше.

Как это легко было — попрощаться с гордостью, хотя последний удар был невероятно болезненным и чудовищно несправедливым, и худшая из мук — мука непонимания. Как били в детстве. Ни за что. Просто так. Мир состоит из ужасно глупых людей. Что могу сделать я? Уменьшить этот легион на единицу.

я — пущеная стрела
и нет зла в моём сердце, но
кто-то должен будет упасть всё равно

а нищие правят бал
они хотят, но не могут дать
и то, что зовут они кровью — только вода

ах, зачем, зачем мне эта земля?
зачем мне небо без ветра и птиц?
я — пущеная стрела, прости

я не могу этот город любить
пусть будет сердце из чистого льда
и то, что зовут они кровью — только вода

о, как много погасших огней
как много рук, что нельзя согреть
так мимо, мимо, мимо, мимо, мимо скорей!

я — пущеная стрела
и нет зла в моeм сердце, но
кто-то должен будет упасть всё равно

Пикник — Пущеная стрела

Меркантильное

В тему того, что, похоже, разваливается моя контора, и вскоре придётся уходить за лучшей жизнью в другую типографию, как-то навеяло мыслей меркантильно-бытового толка.

Помнится, некоторое время назад я был весьма ошарашен, поняв, что моей зарплаты не хватит для содержания себя, жены и десятка детишек. Вообще говоря, до сих пор этот вопрос для меня спорный, потому что сам я считаю, что заработок мой — он выше среднего. Да это объективно так и есть. Но вот ведь штука, дети — это, оказывается, очень расходная часть бюджета — это раз, и два — что в нашей стране, где Сам включил зелёный свет рождаемости и воспитаемости, иметь заработок выше среднего — ещё не значит суметь поднять на ноги своего отпрыска.

В связи с такими открытиями, то место, где у меня могла бы находиться самооценка, слегка увяло. При этом ни работать я хуже не стал, ни умений не поубавилось, ни жить хуже не стало — но будущее перестало быть однозначно оранжевого оттенка. И это несмотря на то, что имею перед глазами пример, когда мужик с сомнительной и непостоянной работой и среднемесячным заработком вдвое меньше моего спокойно содержит жену и ребёночка. Жена не работает, как и положено жене. Живут, конечно, не без помощи всех родственников, но в общем более-менее самостоятельно.

Вот и думаю: что с этим делать, и нужно ли делать.

С одной стороны, можно жить в своё удовольствие, в крайнем случае, вдвоём жить хватит. Ну, а случись дети — пусть жена работает, да и не одни в мире живём: я людям помогал, и мне помогут.

С другой стороны, всё больше склоняюсь к мнению, что жена работать не должна — в смысле, не должна зарабатывать деньги для семьи. Работа жены, настоящая работа — это домашнее хозяйство. Про бизнес-леди и прочих диких девушек не говорю — я не врач, в заболеваниях не разбираюсь. Как-то вы знаете, по-нашему, по-русски по-еврейски, это когда Адам пахал а Ева таки пряла. Так вот, чтобы такое было возможным, да плюс вопяще-срущее бегало, надо зарплату как-то увеличивать. Примерно вдвое.

Здесь сталкиваемся с неприятным моментом. Я всегда выбирал работу по принципу, чтобы мне там было приятно работать, а зарплата была обычно в последнюю очередь. С вышеупомянутым раскладом, видимо, найти работу одинаково приятную как душевно так и материально совсем затруднительно. Говоря откровенно, у нас в городе по пальцам сосчитать типографий, в которых допечатник может получать солидные деньги, и меня берут сомнения, что в этих местах работать здорово. С точки зрения приятности работы я вообще не встречал места лучше настоящего. Заниматься чем-то другим, чтобы получать хотя бы столько же, сколько номинально получаю сейчас — это несколько лет карьеры, мало где дадут столько же сразу: есть непрестижные варианты, вроде сборщика-тестировщика компов или менеджера-продавца — там можно зарабатывать столько безо всякой карьеры, но я туда пойду только в самом крайнем случае. Другие варианты вряд ли для меня вообще подходят, потому что либо требуют хорошего здоровья, либо неэтичны, либо незаконны.

Остаётся ещё дизайн как таковой… То, чем мне меньше всего хотелось бы заниматься.

Или может, найдётся вдруг чудесная работа, как раз по мне, приятная и денежная?

Так что прямая дорога мне в допечатники серьёзного уровня. Я бы не назвал свой уровень серьёзным хотя бы потому, что вообще не применяю к себе эпитет «серьёзный» в деловом смысле. Чёрт, может в этом дело? Надеть деловую рубашечку и убедить самого себя, что я действительно серьёзный специалист. Интересно, это так? Хотел бы знать себе цену.

В деловом смысле, конечно.

Вечно

Вы знаете зиму? Такую белую, такую таинственную, открывающую свои богатства под галогенным фонарём, лютой стужей стерилизующей землю, воздух и пейзажи? Кажется, будто не может быть ничего живого здесь же, летом, кажется, будто и лета не может быть в этом царстве снега и мороза.

Вы знаете лето? Такое выжженое солнцем, знойное, с пожухлыми красками и покоричневевшей зеленью, где есть место только ослепительно-белому небу и солнечным зайчикам на асфальте? Кажется, будто и не может быть холода, не бывает снега в этом царстве беспощадного солнца.

И кажется, будто их две: две природы, две погоды, и трудно взглянуть на год целиком, и обнаружить, что природа одна, единая в двух лицах.

Когда я все эти десять лет с тоской смотрел на осеннее небо, уходящая за левый берег, мне казалось, что где-то там хрустальный дворец в жёлтом городе вечного сентября, и там живёт моя муза, моя вечная небесная подружка, шлёт мне приветы, которые очень трудно выразить музыкой и писаниной. Но я пытался. А вдруг она не там была всё это время, вдруг их тоже две, и внизу, под хрустальным дворцом — проспект, названный в честь великого мыслителя пролетариата, и станция метро, названная в честь неизвестного студента. И это только я не могу совместить их в одну: ведь как может быть одновременно и то и это?

Смотрю из окна на размалёванное акварелью небо и уверенное мартовское солнце, а внизу капает с крыши на парапет балкона, и это так красиво, что я бы наверное мог вечно смотреть на эти капли. И я буду, и снова и снова я буду возвращаться в этот день, ведь я живу прошлым, и капли эти будут вечно слетать с крыши, и в них вечно будет отражаться заходящее весеннее солнце.