7

Эти семь книг, пожалуй, являются одним из самых ярких примеров того, как ваш покорный слуга менял своё мнение на столь диаметрально противоположное: с насмешек и поносительства, когда я ещё не читал, а только слышал краем уха, через недоверчивые первые главы — к осознанию великой Сказки, одного из самых значительных произведений нашего времени.

Дочитал строчки последней книги — и неважно, что кончился текст — волшебный мир никуда не кончился, он живёт ярче реального, ярким пятном внутри. Он задевает что-то очень моё, личное и важное, в него веришь не просто как в замечательно придуманный балаган — но  как правде, увиданной собственными глазами: пусть даже через удушающе маленькую замочную скважину — но разве от узости моего обзора правда перестаёт быть таковой?

И если бы мне удалось открыть эту дверь и попасть внутрь — то что бы я делал там? Каким героем бы стал? Конечно, не главным — тот чистый, с недостатками, но удивительно добрый юноша, каким бы я никогда не смог стать. Ни его другом — тот невероятно смел для меня. Ни главным злодеем — я встречал и таких людей, и сам я не менее злобный, я просто злобный по-другому, да и нет сил у меня на реализацию планов мирового господства. Ни столь любимым мрачным персонажем, о котором в последней книге целая глава, читая которую, невозможно не плакать — а персонаж этот невероятно близок, но не мог бы стать и им, хотя мне глубоко понятна его недостижимая самоотверженность, с которой он, никем не понятый и не признанный, выполнял свой долг.

Сказка эта из рода тех прекрасных, которые я читал в детстве, когда всё ещё было где-то там, впереди, когда я ещё искренне верил, что смогу стать большим, сильным и добрым, и мир вокруг меня будет таким же волшебным, неважно, насколько сложно будет сделать его таким — казалось, что я смогу. Как верно сказал кто-то мудрый: человек всесилен, пока не начнёт что-то делать. А я — двадцатисемилетний слюнтяй, который рыдает над красивой и необычайно яркой детской сказкой перед сном.

Но мир этот будет, он наступит на самом деле, несмотря на моё отчаянное нежелание приблизить его приход.

Он придёт гораздо быстрее, чем думают многие циники и так называемые реалисты, с пеной у рта учащие жизни и упивающиеся своим глубочайшим пониманием происходящего.

Этот мир наступит вопреки моей лени, моей жестокости, моему малодушию — вопреки нежеланию и нежданию его многими миллионами такого же немагического люда, как я сам.

И семь профессоров волшебной школы, находящейся в неведомом, секретном месте, во главе с мудрым директором, однажды покажут себя, когда невозможным будет присутствие невидимого зла, и маленький смелый герой назовёт имя того, кого боятся называть, вызовет его на последний поединок и взглянет Князю Страха в глаза.

Новый мир придёт — и это будет мир волшебников и героев, и мне не будет в нём места. И от того, что я знаю, что когда-то место для меня там было — именно поэтому этот мир так больно жжёт меня изнутри.

Неважно, сколько квадратных миль оккупирует враг, если в народе пробудился национальный дух. Десять миллионов свободных немцев, готовых умереть, чтобы жила их страна, будут сильнее, чем 50 миллионов, чья воля парализована, а расовое самосознание подорвано инородцами.

В германском государстве, каким я его вижу, не будет места инородцам, нам не нужны будут паразиты — ростовщики, спекулянты, и все, кто не способен заниматься плодотворным трудом.

Гитлер

Последние дни

Думаешь, мне не хотелось бы родиться на земле, в миру, среди других добрых людей — а не появиться на её орбите? Мне бы хотелось. Трудно описать, как мне иногда бывает жутко дальше носить на себе этот старый серый пиджак. Точно так же, я не смог подружить меня внешнего и меня внутреннего — или меня пьяного и меня трезвого, а они слишком разные, чтобы надеяться, будто это одно и то же существо.

Почему он пришёл тогда один, с дешёвым пивом, а не пришла тупая банда с ножами, и не отрезали бы мне голову, и не хрустнули бы мои рёбра, вдавливаясь внутрь тяжёлым ударом, и чёрная кровь, неряшливо разбрызгиваясь из шеи, не впиталась бы в простыни, и не залила бы пол? Почему тот, другой, не пришёл с топором, когда я был дома, почему не хватило у него наглости резануть меня тесаком по солнечному сплетению, чтобы я осел, задыхаясь от чудовищной боли, и плюхнулся на свои собственные скользкие внутренности?

Господи, судьба моя, ну зачем ты меня хранишь — ведь я сто раз мог бы нелепо умереть. Если бы я мог иметь власть над своей судьбой, и мне была бы дана ответственность собой распоряжаться — да плюнул бы я на всё, и свалил бы путешествовать, а ночью — по кабакам, ай да по девкам, и насладился бы, и успокоился. А как бы и не смог — так убил бы себя, хотя бы и об стену. Но все выборы, которые у меня есть — они мелкие, а жизнь моя мне вовсе и не принадлежит.

Говорят, что можно взять свою жизнь в свои руки, но я не представляю, как это сделать. Вернуть бы времена, когда я был абсолютно уверен в своей богоизбранности, и мог радостно жить так, как велит душа. Будь проклят тот, который в мои неполные шестнадцать решил научить меня ненужной мне жизни. Я ещё и тогда долго был убеждён, что моя половинка где-то тут, и мы скоро встретимся, и кто-то добрый и светлый наблюдает за мной, за каждым моим шагом. Сейчас я не уверен ни в том, ни в другом — нет веры, осталось какое-то поверье, вроде привычной отмашки: а, да идите вы все, верю я, верю. Но на самом деле ни во что я не верю.

И больше не осталось сил. Теперь уже совсем. Никогда и не было, но что-то было вместо земных сил — другие какие-то, а теперь я в них не верю, и оттого их и нет. Люди совершают подвиги, радуются, делятся радостью с другими, люди бывают сильны и великодушны — откуда они черпают запас сил? Неужели я когда-то что-то упустил важное, что другие знают на само-собой-разумеющемся уровне, и потому не могут объяснить, а я, не поняв этой тайны своевременно, теперь уже безнадежно опоздал к столу? Или всё же не предусмотрено мне жизненной силы, а вместо неё — муза в оранжевых облаках, моя сладчайшая половинка, сущая только на небе? Почему же, душа моя, я больше в тебя не верю?

Что ж, если ничего не хочется делать — то ничего делать и не надо, а что ещё, не сидеть же и не скулить, что, мол, ах, как мне ничего не хочется: ни коньяку, ни колбасы. Не хочется — и не надо, завтра я закончу последнее обязательство, и больше их особо не останется: работай, жри да живи, вот и всё. Как говорится, в своё удовольствие… Удовольствие…

У меня такое чувство, будто я скоро умру. Никогда такого не было, за исключением того, что я каким-то образом всегда знал, что я умру не своей смертью. С последним я смирился, но вот это странное чувство… Чувство, что можно умереть — и ничего не изменится. Вроде чего-то не доделал, да — но как будто поздно уже доделывать, поздно боржоми-то пить, когда почки отвалились.

Может, последнее странное испытание было черезчур. Да нет, ничего такого страшного на самом деле, ничего такого, чего бы я ещё не переживал, бывало и посуровее. Я долго собирал мозаику из всех них, каждый раз был какой-то один аспект идеальных отношений, на этот раз — совершенно небывалое чувство родного человека, не в смысле лёгкости общений, не в смысле её подвластности мне, как раз наоборот, она не вписывалась в большинство моих идеалов — но это же всё не от ума, тут же чувства. Что-то из далёкого прошлого, я жадно ждал оттуда вестей, и вот, дождался — и так нелепо потерял. Конечно, переживу, это как обычно, пережить можно вообще всё что угодно. Может быть, мои настроения и не связаны с этой гостьей из прошлого напрямую, потому что ведь, если связаны — то значит, они так же развеются, как и любая несчастная любовь.

Когда любишь, понимаешь, что временно, понимаешь, что забудешь это всё, понимаешь умом-то, а внутри — как будто последние дни.

Вот что-то порвало бы мою грудную клетку, и вырвался бы вечно молодой и вечно пьяный светлый эльф на свободу, и пусть ошмётки остаются чернеть, мне не жалко, мне больше не жалко вот этого вот дурацкого себя, мне я такой не нужен, он своё отработал и его можно пристрелить, как бешеную псину. Мне было бы хорошо, здесь, на земле, среди людей, с моей эльфийкой, у которой такие смешные ушки.

как же произошло:
жизнь опять, словно белый лист
мажет красками холст
красно-жёлтый её каприз

ночь всё перевернёт
и оставит боль на потом
точно ещё повезёт
с теплом

Animal Джаz — Три полоски

Ненормальный

Наткнулся на старую добрую песенку: простую, светлую, бодрую и в тему.

do you have the time to listen to me whine
about nothing and everything all at once
I am one of those
melodramatic fools
neurotic to the bone no doubt about it

I went to a shrink
to analyze my dreams
she says it’s lack of sex that’s bringing me down
I went to a whore
she said my life’s a bore
and quit no whining cause it’s bringing her down

sometimes i give myself the creeps
sometimes my mind plays tricks on me
it all keeps adding up
I think I’m cracking up
am I just paranoid?
I’m just stoned

Собственно, Green Day — Basket Case

Audio clip: Adobe Flash Player (version 9 or above) is required to play this audio clip. Download the latest version here. You also need to have JavaScript enabled in your browser.

О моих чувствах

Я до сего времени никак не знал, чем померять свои чувства, да наверное даже и не задумывался. Если любишь — то любишь, ты об этом не думаешь, это просто есть и всё. Какой оно там силы, на что оно там похоже… Может быть, в юности это беспокоит, потом — нет, как-то не заморачиваешься. Но на прямой вопрос о чувствах — не знаешь что ответить. Совершенно теряешься. Пытаешься к себе прислушаться, как больной — и не понимаешь, чем можно это померять и к какому месту приставлять градусник.

А вот давеча задумался. И пришёл к странному выводу. Как будто всегда это знал, но считал чем-то недостойным, негоже вроде как так любовь мерить.

Настолько сильна моя любовь к человеку, насколько мне небезразлично его отношение ко мне.

Так вот просто, слишком просто, правда — она вообще всегда простая. Наверное, даже не удивительно, что плюя на мнение каких бы то ни было людей, напротив, мнение нескольких близких мне — оно мне важно чрезвычайно, не зависимо от того, признаюсь я в этом или нет.

Это наверное и есть настоящая мера, любовь-уважение, то есть когда ты делаешь для себя кого-то очень важным — ты его уважаешь. Это другое, чем та любовь, о которой я всё время говорю — любовь-жалость. Я всё думаю, как они соотносятся друг к другу? Они конечно идут бок о бок: любовь-жалость — это переживание любви, то, как я ощущаю для себя любимого человека, а любовь-уважение — это скорее что-то у самых истоков или причин. Уважение и жалость для меня совершенно друг другу не противоречат: то есть жалость у меня совсем не в таком смысле, чтобы перечёркивать уважение. А именно как чувство, что я могу что-то сделать для, сделать осознанное, улучшить что-то для человека.

А любовь-уважение — она не вполне осознанная; и если сильно любишь человека, ты просто не задумываешься об этом, какая-то другая сила, вне воли разума, заставляет тебя действовать. Мне совершенно необходимо признание любимого человека, и за одну только благодарную искорку в глазах я пойду на бой с ветряными мельницами, и, быть может, даже выиграю. Ради того, чтобы человек ценил меня, ради одного этого осознания, можно сделать очень многое, и все подвиги — то есть то, что не делал раньше — они так и делаются, ради этого, ради признания.

Напротив же, когда я вижу антипатию любимого человека, это меня повергает в какое-то совершенно глубочайшее уныние. Ведь если не любит и не ценит тот, от кого ждёшь внимания и оценки — то зачем тогда жить? Как жить, если некому тебя оценить, для кого жить-то, в самом деле? Я независим от мнения большинства, но, в противовес этому, я очень зависим от мнения нескольких человек. Я не умею жить просто так, сам по себе, просто жить и всё тут — и в этом, пожалуй, моя большая слабость…

Любовь. Со слайдами. ©

Любовь, желающая быть только духовной, становится тенью; если же она лишена духовного начала, то она пошлость.

Чёрные кварталы

Бывает такое чувство, когда вылезешь из воды и стоишь на солнце — и немножко ветер. Если ты к солнцу животом — то спереди тебе горячо, а сзади холодно. Вот и я так. Спиной к жестокому миру: сам себе широкая спина.

С каждым днём я открываю новые и новые стороны жестокости. Я всё меньше и меньше их боюсь — но я и суровею, и это мне очень не нравится, но и поделать с этим ничего не получается. Чёрные кварталы жизни — как болезненно интересная книга, начал читать — и уже не остановишься.

(из разговора по аське)

Только что, не найдя в текстовом виде в Сети, набил с аудоиозаписи.

Михаил Жванецкий. Защита прав потребителей.

Если вы, как покупатель, видите неоправданно высокую цену на выставленный на витрине продукт, вы можете потребовать накладные, ценники; вам обязаны предоставить оптовые цены; вы вправе затребовать отчётность о прибылях, вам обязаны предоставить необходимые цифры для ваших расчётов; вы вправе затребовать сертификат качества товара на родном для вас языке, в случае отсутствия такового вы вправе затребовать переводчика, и в его присутствии вправе вызвать директора либо хозяина магазина. Далее вы вправе вскрыть витрину и изъять товар повышенной цены; в случае несогласия работников магазина, вы вправе вызвать их в ту больницу, где вы будете после этого находиться, со всеми документами строгой отчётности, для дальнейшей проверки. Как член общества потребителей, вы имеете полное право, даже находясь на инвалидости, затребовать необходимые ценники, а в случае утраты вами зрения и слуха, ваши родственники имеют полное право оглашения сроков поставки и сертификатов качества продуктов питания; и даже в случае последующей утраты ими трудоспособности, ваши соседи, по вашему поручению, могут обратиться в дирекцию с требованием выдачи необходимых ценников и накладных; а в случае потери ими трудоспособности, их родственники или соседи, по их поручению, могут взять на себя проверку цены и качества продуктов и других товаров; а в случае потери кормильца, их дети унаследуют от них право любых проверок потребляемых ими товаров и новостей. Так что требуйте, вызывайте, настаивайте!

Рефлексия номер два

Я всё думаю, чего же хочет от меня судьба, зачем эти непонятные происшествия и знаки, все в чём-то похожие, все как один длинный знак, терпеливое повторение учителем одного и того же абзаца непонятливому ученику. Почему я, как будто таблетка, одноразовый всепонимающий друг? Может, есть такая работа — одноразового всепонимающего друга, может мне работать психологом? Может даже, я им и работаю, в виде хобби; ведь вот в чём фишка: чтобы понять человека, надо его полюбить. И никак не меньше. Без любви, не будет понимание астролога полным, и не будет помощь психолога эффективной.

Чего же я хочу, почему так невыносимо чувствовать себя лечебной пилюлей? Не знаю, любви что ли? Любви — это чего? Может быть, уважения — может быть, это штука важная. Секса, которого почти никто — почти — от меня не хотел? Да нет, всё это не столько удовольствие, сколько дань демону: на, подавись, выродок, отстань от меня; облегчение — временное избавление, несколько минут после, только для того, чтобы почувствовать себя на самом деле человеком, прочувствовать тонкие чувства, не смешивающиеся с хотением, и пять минут любви платонической; а потом он возвращается за новым куском, и я рыскаю, как шакал, в поисках лёгкой наживы, и не нахожу её.

Минуты романтики, те редкие секунды счастья, как точки, соедняющие прямые отрезки страдательного существования. Может быть, хочется только этих минут? Но это минуты. Жизнь — страдание, которое невозможно скрасить, и иногда кажется: а не всё ли равно, как именно страдать? Зачем вообще пытаться жить так-то, а не сяк-то: какая разница, если всё — страдание? Сейчас, в серые часы упавшего на плечи тускнеющего вечера, кажется, будто разницы и впрямь нет: взобъёшь ли ты сметану в масло или утонешь.

Любил ли я кого-нибудь из них?

Тех, которые были до, с которыми были платонические отношения: и самую первую, робкое держание за руки, сухой, дрожащий поцелуй в губы — любил ли я её? Не любовь, только странный опыт. И другую, сумасшедшую колдунью — просто от безысходности. Любил?

Мою первую, мне было уже двадцать два — старик-девственник, и ей двадцать — старушка-девственница. Любил ли её? Была романтика, была, никчёмная полуромантика, первые ласки, первое привыкание к телу, первый настоящий раз. Мне было приятно её молчаливое согласие со мной, старательное поддержание интересных мне тем разговора, её дрожь от одного только прикосновения, её постоянное желание и добровольные миньеты. Я иногда вспоминаю её, и иногда мне даже кажется, что она-то и была более всех мне подходящей — но что было в этом большего, чем просто симбиоз двух совсем разных людей? Выпуклости совпали с вогнутостями. Любил ли я её?

И мою другую, вторую и последнюю — любил ли? Ведь кажется, что любил. Ведь и взаимопонимание было, и непонимание тоже, и высокие радости, и мучительные горести, и познал всю глубину нежности: и чёрной и, может быть, даже белой. Мне было невероятно хорошо с ней, и я открыл новые глубины себя, да и она тоже… Я был счастлив рядом с нею, счастлив — но любил ли я её?

А смог бы, по первому зову сестры, без объяснений, явиться чёрт знает куда в пять утра? Мог бы я любить свою сестру так?

Понимание людей, в смысле даже не самого понимания, а может быть просто внимательного взгляда, почтительного слушания, советов в тему — мне это всё даётся просто так, не требуя никаких особых сил — просто дано и всё тут, как Уиллу Хантингу решение сложнейших математических задач. Я так устроен. Я изначально устроен всепонимающей таблеткой. Может быть, и правда, такое вот у меня дурацкое предназначение: приходить и уходить.

Учиться любить.

Люблю ли я тех, кого слушаю, своих одноразовых клиентов? Наверное, всё-таки, да, несмотря ни на что… Я не знаю, что такое любовь, но всё-таки без неё никому нельзя помочь, и нет у меня никаких приёмов, техник и дешёвых хитростей — просто или мне жалко человека, и тогда я могу чем-то быть любезен, или нет — и тогда я помочь не могу. Может, моя специфическая жалость, вот это чувство, которое возникает, обозначая начало лечебных процедур — она и есть любовь?

А сапожник останется без сапог, не понятый, да уже и не желающий быть понятым.

И пройдёт этот серый день, в который больше незачем жить, и вместе с ним бесполезность метаний, никчёмность влюблённостей и пустота моего существования — день этот пройдёт, знаю, и завтра с утра я снова начну всё с начала.

бензин из бензобака
по лезвию течёт
я — волк, а не собака
меня — наперечёт
но вот она, из синих туч
где я летаю, вою, и снюсь
когда меня пронзит твой луч
я с этой тучею прольюсь

я прольюсь и утеку
если солнце скажет: «надо»
моментально испарюсь
чтобы с облачной прохладой
опрокинуться дождём
и по капле наполняться
чтобы следующим днём
под твоими каблуками проливаться…

Tequilajazzz — Прольюсь

Превед!

Йа Элвенг.

Обрасчение к четалко, ёптыть.

Читалко нах йуле ты ни ходешь намой мегопупирсайтег??? Гугле-оналитег долбет стрёмное расклатко — читалко падаед фчорную песду. Шо за косяг ёклмн??? Проснулсо сутра нах —фпалил в мой сайтег и кросавчег. Поколбасилсо — передаййй другому. Хачу многа четалкоф.

Бойсо мну, а то расбжу ктулхо и ниипёт.