Ундергроунд

Он был совершенно бесполезен, и часто об этом догадывался, каждый раз находя одиннадцать оправданий своему тщетному бытию. Из депрессии его, словно на механических горках, выбрасывало на вершины дуги благодати, тогда он просто был счастлив — а если и не счастлив, то наполнен, совершенно теряя голову, когда его скоростной вагончик втягивало в мёртвую петлю. В такие мгновения он забывал о своей никчёмности, потому что забывал про всё вообще. А в другое время — помнил.

На городских улицах он слонялся совершенно лишним, никоим боком не вписываясь в большую систему. В системе людей он был случайно залетевшей кометой из не открытого астрономами созвездия. Может быть, когда-то он ещё надеялся влиться в группу, неважно, какую, и стать полноправным членом банды. Тогда бы он мог с гордостью назвать себя таким-то и таким-то, не думая больше о смысле себя. Учёные вычислили бы его орбиту и присвоили номер — что ещё нужно для счастья! Иногда его заносило в какие-то сообщества, но и там он чувствовал себя не на месте. Тогда он искал другие — кочевал, мотался, но не находил. И не удивительно — ведь он был бесполезен.

Никому от него не было проку. Он делал разные дела, иногда полезные, но их с трудом хватало, чтобы только оправдать саму его жизнь, чтобы только обусловить факт его физического существования.

Над ним всегда смеялись. Бывало, что открыто, бывало, что только за спиной. Девочки и мальчики, дяди и тёти, дома, автобусы, фонари, школьные тетрадки — презрительно щурились, снисходительно улыбались — так много, что он очень скоро к этому привык, и перестал обращать внимание на то, какие он вызывает ощущения. Наверное, он был смешным, а может быть, все были дураками, или Мураками, или — возможны варианты. Он привык — и это стало нормой. И всё-таки ни на грош не прибавляло смысла его жизни.

Он не был ни красивым, ни в особицу уродливым, ни слишком вычурным, но и не таким, как все. Ему хотелось скрыться, провалиться под землю, быть ундергроундом. И если бы изобрели шапку-невидимку, он бы конечно сразу же её добыл. Только и в этом тоже не было нужды. Его и так никто не замечал.

Он убеждал себя, что хочет прославиться, чтобы о нём заговорили, но на самом деле, ещё больше он желал бы найти своё место. Его вера менялась раз в три года, но единственное, во что он верил всегда — что где-то есть его место, специально для него, ему просто надо найти его, и перестать быть ненужным. У него не возникало особых предположений, что именно за место это должно быть, и он бы, наверное, принял его в любом виде. Но места в большой системе для него не существовало. Он был бесполезным.

Что он пытался делать — так просто замазывать щели. Это, конечно, тоже не имело никакого смысла, и никому не было нужно, но быть совсем без занятия он не мог. Так, он замазывал щели, заполняя краской мелкие трещинки между великими произведениями художников, забивая минорные ноты между строк известных партитур, придумывая недостающие слова, которых не хватало между тысячами рассказов и повестей на одну и ту же тему… Иначе тема осталась бы с пустотами, а Земля не терпит пустоты.

Утрами он вылезал на работу из-под земли, а вечером снова возвращался в свой ундергроунд, не забывая прошептать перед сном одиннадцать оправданий своему бесполезному существованию. Потом засыпал очень беспокойным сном, и всегда, почти всегда ему являлись яркие-яркие сновидения. Он видел одни и те же места — места, где он нужен, где его жизнь могла бы иметь значение, где он мог бы делать пользу. Это было просто игрой его подсознания, он знал это, потому что читал иногда труды разных учёных. И всё-таки каждое утро его будило солнце, и он вставал, потому что утро. А смысла не было, и неоткуда было взяться, ведь он был совершенно бесполезен.

всё решится потом, для одних Он никто
для меня — Господин
я стою в темноте, для одних я как тень
для других — невидим

я танцую не в такт, я всё сделал не так
не жалея о том
я сегодня похож на несбывшийся дождь
нерасцветший цветок

назову тебя льдом, только дело не в том
кто из нас холодней
всё никак не понять что же ближе:
земля или трещины в ней?

я невидим
наши лица — как дым
и никто не узнает, как мы победим…

Current music: Пикник — Я невидим

Дождь за окном

Через три дня придёт Весна, но уже сейчас чувствую, как кончики её лёгких волос щекочут мне ноздри.

Будет март — я готов щурить глаза под ярким солнцем, подозрительно обходить особо крупные сосульки и быть слегка присыпанным снегом, сбрасываемым с крыш. Я готов к тому, что в доме весна ознаменуется особым, ни с чем не сравнимым запахом, благодаря стараниям моего замечательного и горячо любимого рыжего мартовского кота. Я почти привык, и нынешней весной, уверен — запах этот станет не менее привлекательным для меня, чем для его белошёрстной подружки, живущей тремя этажами ниже — той самой, что всегда.

Потом будет апрель — я готов прыгать через раскинувшиеся ручьи, радоваться вместе с весёлой детворой, пускающей пенопластовые кораблики в дальние плавания — сквозь ручейки и каналы, по реке-Оби к далёкому Северному Ледовитому. Я готов, чертыхаясь, по ночам проваливаться в лужи и ловить за шиворот капельки с карнизов — всё те же самые.

Настанет май — и я готов снова ходить босиком, и пусть себе думают, что хотят, эки герои, шесть миллиардов двуногих. Прорежут ясную небесную ткань белые хвосты высоких самолётов, заиграют во дворах тесные компании с гитарами — ночами напролёт готов слушать через открытые окна их нестройные голоса. Проводят тёмными ночами галогенные лампы, развернётся на набережной очередной рок-фестиваль, приедут те же любимые артисты и выйдет ди-джей с легко узнаваемым голосом — тот самый.

Я готов протянуть тебе руку ночью на первое — как обычно, только приходи, солнечная подружка, только не забудь, с левого берега — в открытую, как всегда, балконную дверь. И будем вечерять: и ты — всё та же, и я — тот самый…

…Только бы снова услышать дождь за окном.

Scooter — Forever (Keep Me Running)

Слёзы Солнца

Я проснулся поздно, проспав двеннадцать часов, нет, даже больше; с трудом поднимая тело из постели после светлого-светлого сна, такого долгого, такого красочного, что, казалось, иная жизнь была прожита от начала до конца за эту ночь и утро. Но об этом сне нельзя рассказать, просто не получится… Сперва полежав ещё в постели, на спине, смотря на белый потолок. Словно молоко, свет в комнате был матово-белым.

Но когда я встал, всё изменилось… Комната окрасилась в мягко-оранжевый цвет, я подошёл к окну. А там — там развернулось несказуемое зрелище. Такое небо бывает иногда весной. Дул ветер. Небо было ярко-голубым с лёгкими мазками перистых облаков в вышине стратосферы. А вдали, Солнце, окутанное игрой кучевых облаков, окрасило дальнюю часть неба у горизонта в оранжево-розоватые тона. И облака там были, словно далёкие сказочные горы, чем-то похожие на картины Рериха, а чем-то и нет. Именно это зрелище я и называл про себя Царством Небесным, до которого далека облачная дорога, до которого так недалеко искреннему сердцу…

Ветер гнал мне настречу от горизонта рвущиеся и переплетающиеся всплески тёмных туч, и всё это на фоне небесной лазури. Тучи неслись очень быстро, прямо на меня от горизонта, причудливо переплетаясь, словно живые… Я выставил ладонь перед собой, заслонив матово-яркое Светило. Зажмурил один глаз и покачал растопыренными пальцами — сквозь них вспышками пробивался солнечный круг. Да, вот оно! Именно этим шаманско-волшебным ритуалом мне удалось вызвать самое глубокое Чувство. О котором нельзя сказать, но оно самое святое: оно для меня в таком небе, в жгучем Солнце, в конрастном свете летнего дня, тянущегося к закату, в прибрежном песке, в уродливых свалках, в заржавевших железных конструкциях, потонувших в траве и кустарнике, в проводах электростанций и вышек… В композициях Дельфина и Скутера. В Академгородке, на Шлюзе, на ОбьГЭС. В самой моей большой любви, в самом далёком детстве, в самом-самом первом воспоминании, когда отец баюкал меня в пелёнках.

И я помню, что в детстве так же любовался на Солнце сквозь растопыренные пальцы, и мне было достаточно того, что я вижу… Но сейчас — сейчас не хватало чего-то, и к неземной радости примешался ком боли. Мне не хватает тебя, тебя не хватает… Что мне делать с этим одному? Есть вещи, которые нельзя сделать в одиночку. Есть чувства, предназанченные только для двоих.

И, когда Солнце скрылось за левым берегом, в глазах осталиcь только зелёные пятна от яркого диска…

Sonnet 91

Хочу сегодня привести здесь на долгие годы запомнившийся мне сонет Шекспира. Учили в школе. Я, правда, привожу его не по памяти, поскольку помню только частично (хотя и часто бормочу его себе под нос), а из ресурсов Интернета.
Ниже — перевод Маршака.

Some glory in their birth, some in their skill,
Some in their wealth, some in their body’s force,
Some in their garments though new-fangled ill,
Some in their hawks and hounds, some in their horse;

And every humour hath his adjunct pleasure,
Wherein it finds a joy above the rest,
But these particulars are not my measure;
All these I better in one general best.

Thy love is better than high birth to me,
Richer than wealth, prouder than garments’ costs,
Of more delight than hawks and horses be;
And having thee, of all men’s pride I boast —

Wretched in this alone, that thou mayst take,
All this away and me most wretched make.

* * *

Кто хвалится родством своим со знатью,
Кто силой, кто блестящим галуном,
Кто кошельком, кто пряжками на платье,
Кто соколом, собакой, скакуном.

Есть у людей различные пристрастья,
Но каждому милей всего одно.
А у меня особенное счастье, —
В нем остальное все заключено.

Твоя любовь, мой друг, дороже клада,
Почетнее короны королей,
Наряднее богатого наряда,
Охоты соколиной веселей.

Ты можешь все отнять, чем я владею,
И в этот миг я сразу обеднею.