Сходил на концерт Мановар в Экспоцентр. Ну что сказать. Если на какую группу и стоило идти — так это на Мановар. Все пять альбомов, что были у меня на кассетах — я знаю наизусть половину песен. То есть шанс, что споют «то» — довольно большой. Ну то есть например на какую-нибудь Dark Tranquillity, которая приезжала тоже где-то в конце февраля, идти незачем: да, слушаю, да, хорошие песни, штук пять, из них наизусть знаю одну. И какой шанс, что споют именно то?

С Мановаром — другое дело. Это очень дорогая мне группа, песни которой оказали на меня довольно сильное эстетическое и даже этическое воздействие. Очень зашла в какой-то период. И поэтому, идя на концерт, я конечно ждал каких-то тех самых чувств, тех самых ощущений. И в этом смысле концерт для меня получился не очень. Чувства не пришли — наоборот, среди таких же фанатов, как я, я сам почувствовал себя почему-то очень чужим. И оттого очень старым — хотя там были люди и старше меня. Наверное, в первую очередь это именно потому, что я, подсознательно, что ли, ждал какой-то личной встречи, если вы меня понимаете.

Но и довольно сильно смазал впечатление очень плохой звук — по крайней мере, в том месте, где я был — метрах в 15-ти от сцены, по центру. Я в принципе понимал, что близко к сцене хорошего звука не будет — но была просто монотонная каша, в которой не было слышно ни толком голоса, ни даже нот нельзя было разобрать. Тут надо было или в первый ряд пробираться, чтобы быть максимально близко, и получить впечатления от зрительного контакта, или уж встать где-нибудь подальше от фан-зоны, чтобы насладиться звуком — я посмотрел щас тут телефонные видео с разных точек — вроде звук был получше, чем на моём месте.

Ну и ещё песни — большую часть я просто не знаю. Я не слушал их творчество дальше 96-го года — последнего альбома на кассете. И мп3-ки у меня тоже именно те, долгое время я вообще не находил никаких новых альбомов, только компиляции. А тут не пойму: то ли я просто часть песен не узнал в этой каше, то ли они что-то новое выпустили (надо поинтересоваться). Но несколько песен было и тех, любимых, текст которых я знал, и славно надорвал горло, подпевая вслед за всеми. Кстати, фанаты рядом со мной — они конечно более тру, все песни они узнавали, и ото всех знали текст. Но я всё равно считаю себя настоящим фанатом — поскольку групп, у которых я помню столько песен, как у Мановара — пожалуй 2-3: Tiamat, Samael, да пожалуй ещё Katatonia. Я имею в виду, из зарубежного металла. С нашими немного проще, но из наших я бы сходил, пожалуй, только на Tequilajazzz. Потому что речь не только о том, сколько песен помнишь наизусть, но и о характере прослушивания: что ты можешь слушать подряд целыми альбомами. Таких очень мало — как хороших друзей.

В целом я не жалею. Звук — ну что звук, это очень важно, но зато я всё-таки увидел вживую тех самых людей: ДиМайо, автора всех текстов, эпично выглядящего чувака, ну и Адамса, вокалиста — хотя у старичка голос уже не тот (насколько я смог разобрать), и он всё ходил за колонку, судя по всему, чего-то глотнуть для связок — всё-таки старички зажгли, скакали и кривлялись от души.

Конечно, это шоу — и в ряде моментов сильно бросалась в глаза постановочность — ну что же, я и правда уже не шестнадцатилетний, меня задёшево не купишь. И всё-таки это встреча с подлинным. В общем, равнодушным я не остался, есть теперь над чем порефлексировать, пусть это и вразрез со смыслом их песен :)

Что если

Люди любят употреблять фразу «история не знает сослагательного наклонения». По-моему глупейшая фраза. То есть она там была кем-то сказана, в каком-то конкретном контексте, а дальше пошла жить своей жизнью. Какой в ней смысл? Конечно, произошло то, что установлено исторической наукой, это да. Ну произошло — и что? Почему бы не порассуждать, что бы произошло в ином случае? Да, конечно, точно мы знать не можем. Но мы ведь рассуждаем о будущем, которое тоже туманно и неизвестно. А чем рассуждение о будущем с текущих позиций отличается от рассуждения о будущем с позиции какой-то исторической точки? Правильно, отличается только в выгодную сторону: о будущем мы знаем только прошлое и текущее, а об альтернативном прошлом мы знаем и прошлое относительно рассматриваемого периода, и его настоящее, и его подлинное будущее, которое для нас уже свершившееся прошлое. У нас куда как больше материала и больше оснований, чем говорить о будущем. Что, конечно, разговоров о будущем тоже никак не отменяет.

А у самой фразы контекстный смысл простой: не осуждайте прошлое с настоящих позиций, с высоты нашего текущего знания ситуации, с текущих установок и ценностей.

У истории нет сослагательного наклонения, но у нас-то оно есть, и не бывает ни рассуждений, ни мышления без него, и если мы хотим осмыслять и рассуждать, то без «что если» нам не обойтись.

Одна из бед нашего времени — утерянное достоинство. Человек забыл, что такое быть человеком.

Неблагодарная штука — оборачиваться в прошлое. В прошлом, как правило, ничего хорошего нет, а то, что кажется, что хорошее было — только субъективное свойство памяти. Но когда мы говорим об утрате — подразумевается, что утраченное когда-то наличествовало. Причём, именно в том виде, в котором мы утраченное ищем — наличествовало для масс, для всех и каждого. Здесь я уже не очень уверен, поскольку щёлкающие офицерские каблучки, дворянское пенсне и стареющий профессор Преображенский — это утраченное достоинство пренебрежительно немногих, о чём нет смысла и говорить.

Достоинство неразрывно связано с серьёзностью. Я ценю умение посмеяться над собой и вижу именно в этом критерий не только наличия или отсутствия чувства юмора, но критерий наличия ума. Но звериная серьёзность кое-где необходима — помалу, но жизненно. Посмотрите старые фильмы. Эпическая серьёзность персонажей в ключевые моменты — это и есть основа достоинства. Постоянное шутливое отношение ко всему, как в старой шутке Петросяна «И даже? И даже-даже? А выше можно?» — это нервная реакция на бытие в условии отсутствия представления о достоинстве как выходе.

Сейчас люди унижены. Поверьте мне на слово — я знаю об унижении  всё, я провёл в униженном, ничтожном положении треть своей жизни. Бытие определяет сознание. Но не бытийные ситуации, а само бытие во всей полноте. Я имею в виду, что объективные обстоятельства не заставят потерять достоинство, но только если оно есть в качестве ценности. А вот те обстоятельства, то бытие, в котором люди рождаются, растут и воспитываются, не зная об истинном значении слова «человек» — это бытие определяет сознание раз и навсегда, и здесь уже почти невозможно что-либо изменить.

Мне кажется, что сцена из «Двенадцати стульев» очень показательна: если вы наняли художника, не взглянув в его портфолио — ну и получите. Это именно так и работает.

Рациональные специальности, не связанные с внутренним миром мастера и движением души, действительно, могут осуществляться по техзаданию, в них могут вноситься правки в процессе и даже после завершения. Но даже в рациональных специальностях заказчику подчас отведено вполне скромное, пациентарное место: возьмите хотя бы медицину. Что касается нерациональных специальностей — тут подход может быть только бинарным: заказываю — не заказываю, беру — не беру.

Заказчик дизайнера — всегда пациент.

Сантиметры

Не знаю почему — видимо, из-за профдеформации, сантиметры мне кажутся достаточно нездоровой единицей измерения. Для маленького — миллиметры, для большого — метры. Когда мне говорят размер чего-либо в сантиметрах, я начинаю раздражаться. А ещё больше — если говорят, опуская единицу измерения. «Сделай этикетку пять на семь» — это вот как? Я даже сообразить сходу не могу, какой это размер, это как что вообще. Правильно — «пятьдесят на семьдесят», единицу измерения можно опустить, так как между метрами и миллиметрами разница достаточная, чтобы было понятно по контексту. А вот сантиметры из контекста выпадают.

А ещё, описывая, допустим, размер этикетки, правильно говорить сначала ширину, потом высоту. То есть если мне скажут «этикетка пятьдесят на семьдесят» — сразу будет понятно, что 50 мм в ширину, 70 мм в высоту.

Причинение добра

Чтобы сделать человеку хорошо, нужно совершить над ним насилие.

Если мы допустим обратное, если мы представим, что человек выберет для себя лучшее добровольно, то мы должны допустить кашпировских, свидетелей иеговых, сериалы тнт, быстрые кредиты, чудодейственные пищевые добавки, лечебную гомеопатию и либеральную демократию — и ненавязчиво предлагать всё это нескончаемым потоком до тех пор, пока целевая аудитория не поумнеет, и не отвергнет этого сама.

Моя жизнь перевалила за середину, и у меня нет времени на это дерьмо.

Народ

Некоторое время назад, по совету дорогого Тёмы, поставил себе на телефон приложение OK Live — трансляции с одноклассников. 

И смотрю так иногда, сидя на горшке.

Мне кажется, что иногдашний просмотр вот этой народной жизни очень показан всем диванным общественным деятелям навроде меня.

Это не быдло. Это не дурдом. Туда заходят не отобранные по каким-то параметрам ущербности люди. Это обычные люди в период досуга и в целом скорее в позитивном настроении. Ага, представьте их в плохом настроении. Это вот народ и есть. Это — большинство. Это — те, ради которых и происходит ваша диванная деятельность, в чём бы она ни заключалась и каких бы взглядов вы ни придерживались.

Другого народа у нас нет.

Возвращение

Мне нравятся нерациональные, необъяснимые состояния субъективной важности, которые совершенно невозможно передать языком. Я понимаю, что они для другого: эти состояния дают импульс, дают слова, но слова для другого. Я поступлю неправильно, рекурсивно: я использую эти слова для описания самого состояния, из любопытства или не знаю, просто так.

Я люблю засыпать в конце дня после бессонной ночи, в которой было скорее забытьё, чем сон — и под свет уходящего солнца, пробивающийся через шторы, под визги ребятни на площадке — уходить в сон, который всегда бывает тяжёлым и значимым, как налившиейся тяжестью дня веки. Я медленно проваливаюсь, но в начале почему-то всегда идёт расплата, плата вперёд Харону, что ненадолго отвезёт меня в таинственное царство. Это всегда одно и то же: я просыпаюсь в невыносимом ужасе осознания своей смертности, смертности всего — а оттого и тщетности всего. Это чувство всеобъемлющее, паническое и бессмысленное. Но всегда недолгое: и угасающее солнце, и радостные крики с улицы быстро сминают этот непонятный ужас, и я наконец-то отправляюсь на тот берег.

В детстве, в начале 90-х, помните наверное, по квартирам ходили «свидетели Иеговы» и разносили всякую чепуху навроде журнала «Сторожевая Башня» — я помню эту приятную на ощупь бумагу, этот запах, этот глубокий чёрный цвет букв — тогда это казалось весточкой из другого мира. И я помню, как там были рисунки, довольно глупые рисунки, про день, когда все мертвые встанут из могил и все близкие встретятся. И вот там эти еврейские лица и кудрявые головы, какие-то дети обнимают каких-то дедушек — рисунки в специфическом стиле и ярких тонах.

Я просыпаюсь, а уже темно. И мир в этот момент уже стал медленным, медленным как мой последний сон, и солнце уже не светит, и ребятня уже не кричит — только где-то шуршат машины, медленно и величественно едут безо всякой спешки и суеты. В тёмную комнату пробивается только оставленный в туалете свет. И состояние моё в этот момент наполнено той же величественностью, и каждая мысль значительна, и медленно угасающие остатки сна наполнены вселенским значением. Что мне снилось — какие-то тёмные коридоры, и знакомые люди, которые уже умерли, и воображаемые персонажи; мне часто сочиняется во сне музыка и складываются песни, которые помнишь только в эти долго тянущиеся мгновения после пробуждения. В этих секундах тот самый потерянный смысл и ответ на моё прошлое отчаяние. Непонятно почему, но я точно знаю, что этот забытый далёкий свет, пробивающийся через приоткрытую дверь, означает только одно: возвращение мёртвых, и вечный смысл, и вечную жизнь.

Увидишь квинтян

Некоторое время назад я, в очередной раз перечитав Лемовское «Фиаско», вдруг словил просветление, и этим просветлением насчёт того, что в действительности происходит во второй части романа, собирался поделиться. Время идёт, немножко подзабылись детали, но я думаю, они не так важны — тут важен концепт, а детали — их приятнее додумывать самому в свете этой концепции, и удивляться, насколько всё сходится.

Предупреждаю: если не читали роман — воздержитесь от дальнейшего чтения этой заметки. Всё испортите. Сначала прочитайте роман. Слушайте, я вам даже немного завидую. Это гениальное произведение, хотел бы я снова прочитать его в первый раз!..

Итак, ключевая сцена, после которой я и начал что-то подозревать (только при третьем чтении, напоминаю) — это когда условный главгерой Марк Темпе стоит перед зеркалом и бормочет, глядя на своё отражение: «увидишь квинтян». Люди глядят на квинтян — а видят себя. И ничего другого увидеть не могут.

А теперь представьте, что вы — гриб. Целая цивилизация грибов, связанных корнями наподобие грибницы. У них нет понятия личности. У них нет понятия войны — с кем воевать? Живут они в симбиозе с местными насекомыми, которые заменяют им органы чувств и органы взаимодействия с материальной средой. Сами грибы что-то вроде разума этих насекомых, как и насекомые — это своеобразные отвязанные отростки грибов. Намёк на этот симбиоз нам даёт вставленный в сюжет ранний рассказ Лема про муравьиный шар. Развитие цивилизации, видимо, идёт через усовершенствование этой самой насекомьей части симбиоза — ну, очевидно, заодно с совершенствованием сознания самих грибов и, вероятно, их глубочайшего общинного внутреннего мира.

Сначала вы преобразовываете планету. В конце концов дело доходит и до ядерных испытаний, которые видели с корабля, и до терраформирования погоды на экваторе — очевидно, для грибов там было несколько суховато («грозы на нашей планете — частое явление»), поэтому они остроумно решили поднять на орбиту некоторое количество воды, чтобы обеспечить себе долгосрочный дождик. А может то, что приняли за взрывы и было механизмом подъёма воды. Таким образом, грибы распространили жизнь на все углолки планеты. Настало время распространять жизнь дальше, в космос — наверняка у них был свой подберёзовик Циолковский. Ну, а поскольку в космосе грибница не растёт — то туда отправились заселять пространство слой за слоем, орбита за орбитой, модифицированные версии насекомообразной части симбиоза.

И вот во всю эту радость прилетают неведомые пришельцы. У нас, землян, немало рассказов и фильмов про плохих инопланетян, которые безо всякого веского мотива уничтожают людей. Квинтянам, конечно, такое и в шляпку прийти не могло. Квинтяне видят пришельцев и рассуждают так: это насекомые-щупальца, которые присланы другими грибами — ведь непохоже, что сюда могла прилететь сама грибница. А поскольку квинтяне не особенно беспокоятся сохранностью отдельных своих симбионтов — то им не приходит в голову осторожничать с механическими придатками чужой жизни. Люди, конечно же, воспринимают такое грубое исследование как агрессию.

Люди требуют контакта — но квинтянам непонятна иная концепция контакта кроме как пощупать и изучить. Вероятно, в конце квинтяне понимают, что имеют дело именно с разумом и переходят к общению — судя по всему, концепт общения как передачи несущих информацию сигналов им всё-таки знаком. Они не держат зла или обиды за причинённые разрушения — поскольку они вообще не сталкивались со злом, как проявлением разума. Они сообщают: вы как-то неловко так сделали, что в итоге сломалась луна и нам стало нехорошо. Вы, наверное, ошиблись.

Правда, тут есть неясность с тем, почему они вмешались в процесс кавитации луны и, таким образом, сами вызвали разрушительные для себя последствия. Мне почему-то кажется, что Лем хотел привнести в произведение нотку противостояния рая и ада — не зря же на борту присутствует священник. И если земляне несут с собой ад — это есть в тексте — то место, куда они пришли, строго противоположное: это рай, рай без войн и ненависти, где живут самые мирные и безобидные существа: пухленькие, неуклюжие, неспособные даже сдвинуться с места. Может быть, в этой концепции можно объяснить странный огонёк на противоположной от планеты стороне луны: это просто привет в космос, что-то простое и иррациональное, вроде маячка. И если так, то разрушение луны — это как подставление другой щеки. Конечно, не в разумении квинян: если им незнакома агрессия, то им незнакомо и смирение, как возможный ответ на агрессию. Но в качестве месседжа читателю — вполне себе правдоподобно.

Таким образом, люди, прилетевшие к другой цивилизации, не просто играют грязно, оказавшись в грязной игре — что смотрится печально, ведь если на Квинте была бы страшная война, то и тогда вы могли просто развернуться и улететь — не слишком ли дорого обходится контакт, не слишком ли много вы на себя берёте, вмешиваясь в чужие дела. Это то, что видно при первом прочтении — но всё оказывается гораздо хуже. На мирную райскую планету, источающую в космос жизнь, вторгаются силы ада, вооружённые адским оружием: сидеральной инженерией и добрыми намерениями. Как говорится, человек видит в мире не больше зла, чем есть в нём самом.

Честно говоря, когда я перечитывал уже в четвёртый раз, уже с изложенных позиций, то мне кажется тупость тщательно подобранного экипажа слишком нарочитой. Роман — романом, но в жизни люди всё-таки довольно разные, и может быть в реальности всё закончилось бы не так плохо. Полюбовались — улетели, а что с ними ещё делать? Удивительно, что например в конце главгерой принимает за агрессию даже непонятную жижу в остове ракеты — хотя можно было уже сделать вывод, что это просто исследовательские микроорганизмы, зачем же приходить к антропоморфной мысли о каких-то исследовательских отрядах.

Вот такое в общем у меня видение.

Лафа на Мегафоне закончилась: тариф «Арифметика» после десятилетнего архивного статуса, видимо, окончательно канул, как говорится, в лето. А он был хорош: у меня на разговоры уходило не более 50 рублей в месяц. Ну плюс 150 рублей интернету XS, тоже архивного. Теперь я присоединился к дружной семье белых народов с кучей минут и кучей гигов в месяц — поскольку то убожество, на которое меня перевели принудительно — оно ни в какие ворота. Теперь я плачу без малого триста за считай то же самое: интернета мне столько не надо, как и минут. Ну, может больше болтать буду — хотя и это вряд ли.